Мимо Теодора не прошли. Сразу столько людей вошли в его жизнь, пусть — опрометью и вскользь, но всколыхнули и так непривычный ход событий, взволновали, привнесли в его голову хаос неожиданных размышлений и навязчивых мыслей.

Одна из них неотвязно тикала в голове художника, маниакально возвращаясь и подогревая его общее уныние: никто не дал визитки. От его новеньких визиток шарахались, отказывались. Взяли, но, несмотря на правила приличия, требующие в присутствии вручившего разглядеть, изучить визитку — тут же клали в карман. А потом он обнаружил все свои розданные визитки у себя в пальто. Это они, каждый, выходили из комнаты на пять минут, дабы положить ему его визитку в карман пальто.

Но, что это я, — мысленно успокаивал себя Теодор, — со своим уставом в чужой закрытый монастырь? Может, не принято у них это, а я, тугодум, намёков не понимаю? Так оно и есть. Ну, блин, сказали бы прямо… интеллигентность тоже хороша в меру.

В конце вечера, названного Антоном Владимировичем «внеочередным собранием Клуба», присутствующие проголосовали за теодорову работу над их портретами и внесли взносы. Сумма получилась астрономическая. Тут же председатель выдал художнику пятидесятипроцентный аванс. Было вовремя, ибо «кузен» Александр нашёл-таки, наконец, подходящую квартиру. Теодор был благодарен и кузену, и банку, и новым знакомым из шутовского Клуба, и судьбе. Это надо видеть — седьмой этаж, окна выходят на две стороны дома и с обеих сторон вид на море: с востока — лениво изгибаясь и щерясь иголками судов лежит залив, а с запада — само море. О, это надо видеть собственными глазами. Залив опоясан городом и ночью покрыт искрами городских огней. Есть балкон и можно пить кофе, любуясь индустриальным пейзажем порта и портового города. А на западном балконе — закаты, утопающие в море. Боже, да Теодор и не мечтал никогда о такой квартире. Пока сложно привыкнуть подниматься к себе на седьмой. Лифты в нашей стране не приспособлены к адекватной реакции на то, что в них желают ездить люди. Лифты, как впрочем, и всё остальное, призванное облегчать нам жизнь, живут здесь своей собственной (иногда богатой) внутренней жизнью. А мы только мельтешим и отвлекаем. Ладно, обойдёмся.

Стоит человеку получить квартиру, как он хочет ещё и лифт. Глупости какие-то. А кто подумает о здоровье? Вот, лифты и думают. И же с ними. Пусть их.

Денег, действительно, хватило не только на квартиру. Теодор обрёл компьютер.

Интернет. Это отдельный разговор. Действительно, можно залезть в любой уголок мира. Всё, что создавал человеческий гений столетиями, теперь доступно с помощью двух телефонных проводков. Точнее, одного двужильного проводка. А бывает ещё беспроводное соединение. Мир отринул границы как мутированный бройлерный цыпленок скорлупу. Теодор с предвкушением вводит в «поисковик» название галереи, и тот находит всё, что печаталось про неё в мировой прессе, плюс, сам сайт этой галереи, этакий электронный журнал, проспект с фотографиями. Кстати, Теодор узнал, что означает слово «юзер», это с английского — пользователь. Он теперь пользователь всех благ, способных быть представленными в Интернете, во всемирной, всепланетной интеллектуальной «паутине». Похоже на то, как будто подключился к всемирному разуму… Вот оно как. Ну и пусть — юзер, хоть веником назовите, это не главное.

Но и тут без сюрпризов не обошлось.

Кроме галерей с картинами, Интернет предложил ему полюбоваться галереями с обнажёнными телесами, телами и тельцами, в основном женского пола. И, что называется, «гетерами в работе»… К удивлению художника, этаких «галерей» оказалось гораздо больше, чем тех, кои искал он. Ну что ж, и тут человечество остаётся верно своим первобытным инстинктам — сексуальное влечение гораздо легче для восприятия, чем творчество, требующее навыка в этом самом восприятии. Ничего тут не поделаешь. Что покупается, то и продаётся, закон рынка. И если по Интернету рыщут миллионы сексуально неудовлетворённых подростков, то Интернет обеспечит этот спрос платоническим удовлетворением. Юзеров от искусства, численно, во много раз меньше, поэтому и удовлетворение этого «спроса» отходит на более дальний план. Ничего личного.

Ладно, — думал Теодор, — это частности. Надо немного успокоиться от подарков судьбы и заняться отдачей «авансов» этой самой судьбе.

Иными словами — пора было приступить к портретам.

С кого начать? А что, вот так по списку решил и пойти. А, ведь, трудновато с непривычки будет… кроме шаржей и карикатур, никогда не рисовал человеческих лиц.

Нормально не писал маслом. Смеялся, издевался — да. Но, тут от него ждут иного.

Чего? Портретного сходства? Может быть. Но. Если только для этого, то можно было любого ликомаза с Арбата пригласить. Пригласили Теодора. Суть их ему нарисовать?

А что он о них знает? Ничего. Общее впечатление? Возможно. Посторонний взгляд со стороны, бывает, может оказаться в тысячу раз точнее, чем взгляд привыкший.

Особенно, если этот посторонний взгляд будет принадлежать художнику. Такие дела.

Попытка — не пытка, как говорил Сталин.

Пробовать оказалось труднее, чем Теодор себе это представлял.

Ещё будучи на собрании, он успел сделать более-менее подробные карандашные эскизы. Совмещая их со списком, куда им были вписаны общие наблюдения, он попытался приступить к портретам. Дело шло медленно, если вообще — шло. В ту ночь, придя домой из Клуба с огромной суммой в кармане, он и не вспомнил о самой важной вещи. Просто голову вскружила сумма. Или вообще, всё вместе — отвлекло.

Даже когда он обнаружил свои визитки, розданные клубистам, у себя же в кармане, то и тогда не подумал. Ночью спохватился — он не договорился об их приходах, либо вообще о встречах с каждым по отдельности, что бы делать эскизы с лиц. Вот те на. А ведь профессионал. Облажался. А лицо теперь ронять нельзя, стало быть, надо что-то придумать, как-то объяснить это недоразумение. А чего тут объяснять?

Ему надо больше о них узнать, что бы кроме визуального сходства, на холсте запечатлеть большее — души этих людей. Вот и всё. Теперь надо дождаться удобного случая и объясниться.

А с другой стороны, его постоянно отвлекало его новое жильё.

Как-то не желали стены скучать в своей первозданной пустоте. Им хотелось зеркальный шкаф, книжную полку, ещё что-нибудь. Теодор просто заходил домой, а стены, так с порога и кричали ему о своей неодетости. Кроме стен, появился «голос» у пола — пол требовал ковёр, в котором будут утопать босые ноги художника. Как это, оказывается, замечательно — иметь возможность ходить по дому разутым. В этом что-то есть. Как по траве в детстве. Ещё: оба балкона предвкушали кресла и напольные пепельницы. А большая квартира просто недоумевала от отсутствия хорошего музыкального центра. Холодильник, опять же. Пиво должно быть холодным.