Природа со своим круговоротом воды тут отдыхает. А если ему нравятся отрицательные герои? Вообще труба. А если те герои, которых он считает положительными, на самом деле, по отношению к общечеловеческой морали, являются отрицательными и наоборот? Ну, типа того, что он сам заблуждается? О, боже, да как же его рисовать-то? А вот как он выглядит, так и рисовать. Как он выглядит?

Никогда не снимает тёмные очки. Имидж. Или ожоги? Или страшный? Или просто — комплексы? Так, что-то его подвигло стать писателем. Что? Комплекс неполноценности в детстве, как Гоголя, или широта души, как Пушкина? Вот вопрос.

А может, у него глаза болят на свету. Да пошёл он к чёрту со своими очками. Как его рисовать? Ага! Вот оно! Без очков. А где его взять без очков? Ну, это уже фигня вопрос, придумать можно, в туалете фотокамеру установить, «поскользнуться» и брякнуться на него, выбив с носа очки, мало ли вариантов. Главное — без очков.

Это решено. Слава Богам, хоть одно решено.

Всё, дальше проще. Теодора озарило: в самом центре полотна должны быть глаза писателя, а всё остальное — тряпки, брелоки, кашне и шейные платки, полосатые там брюки, тетрадки и папочки, наконец, очки (много очков), всё это — вокруг этих самых глаз. Может, даже, шлейф кометы. Да, так и будет. Замысел готов.

А какое выражение будет у его глаз? Ведь они станут центром картины. А вот и незачем торопить события. Теодор решил, что придёт время, и он увидит, какое выражение глаз будет у этого писателя. А пока он принялся рисовать всё, что будет эти глаза окружать. Вот так. …

Звонок.

Дверь? Нет. Телефон? Нет.

Это был незнакомый Теодору звонок.

Ага, вот и готова картина. Ни добавить, ни. Остались — глаза. Ну, глаза, это — потом.

Звонок.

Темно. На улице, уже, наверное, ночь. Интересно, какому теперь по счёту дню принадлежит эта ночь?

Звонок. Что за незнакомый звон?

Телефонный. Но это не его телефон.

Это телефон ведущего. Началось.

Вот сейчас мы и узнаем, какие у него глаза… — пронеслось в голове художника.

Ещё интересно было знать, в каких квартирах живут писатели? Или он не типичный писатель? Очень может быть, но всё равно — интересно.

— Алло, я слушаю вас, Михаил Романович.

Голос-то у меня, — успел отметить Теодор, — как из бочки. Видно, я его, как минимум, суток полутора рисовал. Всегда так, когда долго не разговариваешь.

— Алло, доброй ночи, Теодор Сергеевич. Это я…

У писателя голос был не лучше. Может, что писал, да застопорилось. Хорошо бы, всё — родственная душа. Вдруг Теодор почувствовал, что Михаилу Романовичу сейчас очень трудно произнести в трубку девиз Клуба. И тут художник сам нашёлся:

— Вы по поводу медальона?

— Да… — благодарности в голосе не было предела.

— Так я подъеду, что бы его вернуть?

— Если можете! Только поскорей! Записывайте адрес… или нет, не записывайте, надо так запомнить, на память…

Писатель встретил гостя в домашнем халате из тяжёлого китайского шёлка.

Примечательный халат, возможно, ручная работа — слишком замысловаты и не похожи друг на друга орнаменты. Шёлк тем и шёлк, что рисунок наносится вручную или трафаретами на готовую ткань. Теодор представил себе «тонкую девочку» из романса Вертинского, которая «тихо, без мысли, без слов, внимательно…» раскрашивала полотно, из которого другая (дородная и добродушная, но тоже «без мысли…») сошьёт нашему писателю полукимоно — халат. И вот он стоит в произведении искусства двух мастериц и сочетает в себе прообраз навсегда ушедшей эпохи Белого Дракона — символа развития и ренессанса духа. Чёрные очки в квартире, почему-то, не выглядели коровьим седлом. Как-то у него всё гармонировало: тяжёлые шторы на окнах напоминали драпировку, витая мебель, стилизованная под барокко, высокие кресла, обитые кожей, медные витые канделябры и хрусталь люстры. Наверное, он пишет романы под Дюма или в духе Сервантеса…

— А о чём Ваши романы, Михаил Романович?

Хозяин оазиса Пегаса опешил, углубился в кресло и стал методично раскуривать трубку. Теодор, тем временем успел сквозь приоткрытую дверную портьеру разглядеть кусок соседней комнаты. Наверное, это был кабинет: книжные полки до потолка, огромный дубовый стол с несколькими телефонами, может и показалось, но один телефон был явно с гербом на месте, где должно было быть колёсико набора цифр. На столе мерным светом под зелёным абажуром горела тривиальная настольная лампа. Идиллия. Сиди и строчи. Или — «стучи». Или — отвечай на «стук». Теодору хотелось побродить по кабинету писателя, потыкать пальцем в корешки книг, которые тот читал, разглядеть гравюры на стенах (они там обязательно должны быть), заглянуть в чернильницу на столе… Но. Это — его святая святых, туда он гостя точно не пригласит.

«А зря, — потирал руки Теодор. — Я бы втихаря плюнул ему в чернильницу. Интересно, он понял бы шутку художника над писателем? Да нет, наверное бы, оскорбился. Зря, зря».

— М-да, извините, я не читал Ваших книг.

Ещё больше дыма окутало писателя. И вот:

— А и не могли Вы меня читать. — ???

— Да-с, не могли. Я не издавался.

— Ни разу?

— Ещё ни разу. А может и… М-да… Хорош, да, писатель, который не издавался?

Теодор не знал, что сказать.

Что тут сказать? Он ждал. В чём здесь требуется его помощь? Он сам, что ли, должен догадаться? А ему-то это нафига? Вообще, не он этот клуб придумал… М-да… писатель и не издавался… а почему? Почему?