померкла даже в нем, Шелихове, создателе этого имени. Перед глазами

морехода встал полузатопленный Охотск, зарывшийся в снега Иркутск,

блестящий Петербург и кипучая торговая Москва, - а в этих двух

столицах он побывал лет пять назад, - и давно покинутый родной Рыльск,

над сонной, медлительной, покрытой ряской и белыми цветами купавы

речушкой Рылой, впадающей в многоводный Сейм, где он мальчишкой

купался и удил... Эх, наваждение!.. А все малец виноват. И взбешенно,

высунувшись вдруг в окно, крикнул:

– Что воешь, как пес на луну! Прогоните дурака!..

Увидев обернувшиеся к нему хмурые и недоуменные лица зверобоев,

Шелихов понял, что сделал ошибку, но удержаться не мог, выскочил на

крыльцо и закричал еще яростней:

– Тебе сказываю! Что зенки на меня уставил? Пшел, не то плетью

огрею! И вы тоже - раз-зойдись!..

– Ты это напрасно, Григорий Иваныч, время-то пошабашное. Хотим -

погудки слухаем, хотим - разговоры ведем, а тебе не нравится - уйди в

избу и спусти оконце, - неожиданно для Шелихова твердым и спокойным

тоном сказал старый партовщик Самойлов.

– Ах, вот как ты хозяину ответствуешь, Константин Лексеич! -

вскричал Шелихов.
– Вместо порядка, добронравия...

– Я тебе не урядник, мы тут все люди вольные. Ты бы лучше,

Григорий Иваныч, ребятам сказал, до какого времени мы тут за мягкой

рухлядью гоняться будем?
– задетый уже за живое, ответил Самойлов.

И сразу как плотину прорвало: зверобои вскочили на ноги и,

перебивая друг друга, зашумели, загалдели.

– Срок кабальным вышел! Да и запас огневой кончился! А приварок

словно на воробья выдается! Налаживай, ребята, снасть, выбивай клинья,

спускай корабли на воду! - гремели зверобои, не слушая Шелихова,

пытавшегося утихомирить внезапно разгоревшиеся страсти.

"Эх, как это я!.. - упрекнул себя Шелихов. - Сам поджег! Среди

воды сгорит Славороссия..." Вспыхнувшее в сознании магическое слово

придало ему силы. Подавив ярость к неблагодарным, как он думал,

обогащенным его промышленной удачей, мореход громыхнул своим могучим

голосом:

– Слушай меня, горлопаны ярыжные! В сентябре на Охотск

"Святителей" снаряжаю, двадцать человек пойдет, остальные со мной до

будущего года останутся, пока вернутся "Святители" с запасами... Ну,

чего шумствовали?

Но шум не только не утих, а возрос.

– Кто тебе сказал, что найдутся дураки остаться? Ты нас со свету

изжить вознамерился, да не таковские мы! Навались, братцы! Мы у тебя

вырвем лапы загребущие, купеческие... Эй, наддай! Прощупаем, из какого

он теста! - ревели зверобои, и кто выставлял тяжелый мушкет, кто

сверкал выхваченным из-за голенища ножом.

Еще мгновение - и шальная, неведомо чья пуля могла бы сразить

Шелихова. Его смерть могла бы стать той роковой точкой, после которой

сразу спал бы взрыв ярости своевольных и буйных зверобоев. Но

неожиданно для всех морехода заслонила пробившаяся к нему Наталья

Алексеевна. Как орлица защищает сбитого на землю орла, раскинула она

руки и крикнула:

– Сначала на меня наведите и меня убейте, но его не дам! Забыли,

все забыли! А кто вас провел через морские хляби! Кто вас от глупости

вашей стерег? Богачеством наделил, куска хлеба не съел, ежели не из

артельного котла?! Не дам!
– задыхаясь, выкрикнула Наталья Алексеевна.

Еще больше ошеломила зверобоев атлетическая фигура индейца-колоша

Куча, возникшая рядом с Натальей Алексеевной. Меднокрасное лицо

индейца, испещренное свирепой голубой татуировкой, выражало

непередаваемое презрение, в руке он держал копье, а голая грудь была

вызывающе открыта любой пуле.

В Куче, резко отличавшемся по своему складу от плосколицых

алеутов, зверобои видели истинного хозяина Америки и никогда не

забывали, что вся шелиховская партия спасением жизни обязана ему. Это

было в тот день, когда Куч, перебежав к высадившимся на Кыхтаке

беспечным в своей смелости русским, предупредил их о вероломном

нападении кыхтаканцев.