Статиша заглянула в глаза Волошину.

– Слушай, а как насчёт того, чтобы поужинать?

– Не молчи...
– задыхалась она.
– Скажи хоть что-нибудь...
– билась в его руках как птица.

А он не знал, что сказать, и целовал, целовал, закрывая себе рот, чтобы не закричать.

– Тиша...
– наконец выдохнул он, и было непонятно, то ли благодарит её, то ли успокаивает...

Потом они долго лежали в полумраке. Она то лихорадочно покрывала его лицо, грудь лёгкими быстрыми поцелуями, то, плача светлыми слезами, всхлипывая, запинаясь, захлёбываясь скороговоркой, говорила, как она счастлива, как любит его, как не может без него, как ждала его и как боится снова потерять его. Затем она уснула на его руке, но и во сне продолжала всхлипывать, бормотать что-то тревожное, прижимаясь к нему телом; руки её поминутно вздрагивали, крепче обнимая, словно она боялась, раз отпустив, потерять навсегда.

Застывшим взглядом Лев смотрел в её припухшее, заплаканное лицо, резко очерченное жёстким светом заглядывавшей в окно надкушенной луны, и в душе его было пусто, и было ему тяжело. И мысли его были тяжелыми и стылыми, как свет ночного светила.

"Зачем тебе это нужно?
– думал он, ощущая, как изморозь льдистыми иглами кристаллизуется в груди.
– Зачем тебе её любовь?
– чувствовал он тревожное прикосновение её пальцев.
– Что ты можешь дать ей, кроме студёной тяжести своего сердца?"

Он знал: стоит ей открыть глаза, и стылое наваждение безразличной луны исчезнет, растает от их тепла. Знал, и страшился её глаз, их света и их пугающей бездны. И боялся холодного непокоя своего рассудка...

Среди ночи, когда луна зашла, и Статиша успокоенно раскинулась на ложе, Лев осторожно освободил затёкшую руку, встал, включил в углу слабый свет и сел к столу. Лунная оторопь отпустила, но сон не шёл.

Было его время, любимое время работы. Лев посмотрел на спокойно спящую Статишу и взял в руки систематизатор. Но работать так сразу не смог. Переход в реальный мир давался с трудом. Обрывочные отголоски чувственности мешали воцарить трезвой мысли.

"Единство чувств разделяет разность устремлений мыслей, - подумал он.
– Наверное, однополые пикьюфи гораздо счастливее человека. Им не приходится двоиться между чувством и рассудком". Он возвёл звукопоглощающую завесу и включил систематизатор.

– В прошлый раз мы беседовали с тобой о влиянии средств массовой информации на формирование психологии человека, - тихо проговорил Лев. Договорились, что ты подберёшь наиболее жёсткие примеры насаждения морали. Ты подобрал?

– Да, - так же тихо ответил систематизатор.
– Будем беседовать, или ты, как всегда, предпочитаешь информацию на бумаге?

– Лучше печатную.

– Тогда подключи принтер.

Лев не стал заказывать системе жизнеобеспечения принтер, а подключил транслингатор.

– О!
– заметил систематизатор.
– Мощная система. Тогда я воспроизведу факсимиле.

Транслингатор застрекотал, и на предметный столик стали осыпаться газетные вырезки.

– Я постарался соблюдать хронологию, - предупредил систематизатор.

Волошин взял вырезки, но ещё минут пять неподвижно сидел, невидяще вперившись в бумагу. Последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что его увлечение является своеобразным коконом, в который он прятался, чтобы отгородиться от окружающего мира, от его проблем. Редкие эмоциональные всплески выбивали его из колеи, выталкивали в реальность, где он всё острее ощущал себя вымирающим анахронизмом. Кому нужна его работа? Исторические события ещё вызывают у людей любопытство, но кому интересна психология исторического общества? События истории принято интерпретировать с точки зрения современной психологии, а попыток осмыслить психологию общества, поддерживающего Муссолини, Гитлера, Сталина, Мао-Дзе-дуна, Пол Пота, практически нет. Какие убеждения двигали массами, ведомыми своими лидерами? Что их заставляло безоговорочно верить в правоту и непогрешимость идей? В чём разница между психологией фанатика веры Христовой и психологией носителя идей коммунизма? Что создавало, что поддерживало веру, и как пропаганда влияла на убеждённость? Что такое христианская нравственность и нравственность атеиста? Буквально по пальцам Волошин мог перечислить людей, которых это ещё интересовало. Психология современного человека резко утрачивала позиции рациональной логики, трансформируясь в интуитивную чувственность. Двадцать шесть лет назад на Земле родился первый интуит. Сейчас в родильных домах четверо младенцев из пяти - интуиты. И пропорция растёт... Кое-кто из поколения Волошина смог приспособиться, как-то войти в новую жизнь. Некоторые даже сумели овладеть приёмами передачи своего психологического состояния. Такие, как Статиша. А он - нет. Не смог.

Усилием воли Волошин заставил себя осилить несколько строчек. Затем вчитался, и работа пошла. Газетные вырезки охватывали период с тридцатых по восьмидесятые годы двадцатого столетия. В основном это были передовицы центральных газет, так или иначе развивавшие ту, или иную концепцию конкретной идеологии, но изредка встречались и стихотворные строки. Разные страны, разные языки, разные идеологии, разные лидеры, но одно было общим: гранитная твёрдость в насаждении безоговорочной веры и ярая, исступлённая непримиримость к инакомыслящим. Особенно ярко высвечивалось это в стихах, где лидер страны возводился ни много, ни мало, в культ божества, "давшего народу Солнце", а оппозицию именовали в лучшем случае "собаками неверными", исключительно подлежащими уничтожению. Нового здесь не было ничего: на протяжении истории человечества все доктрины были направлены на искоренение ереси. Впрочем, как раз этот аспект и не интересовал Волошина - его давно рассмотрели, разжевали и оценили. Он пытался понять, каким образом пропаганда оказывала влияние на общество, как меняла и формировала его психологию. Новую психологию нельзя создать грубой ломкой старой. Её можно только постепенно изменить, настойчиво и постоянно вдалбливая в сознание любые утверждения средствами массовой информации. В двадцатом веке эмпирическим путём определили влияние рекламы на сознание. И хотя тогда ещё не вывели индекса допустимого уровня суггестии печатного слова и произнесённых речей, пропагандистскими, "зажигающими массы", приёмами интуитивно пользовались во всю. До экспериментального моделирования сознания на научной основе ещё не дошли (античеловеческие опыты над людьми в конце двадцатого столетия не дали желаемого результата), но практическое подравнивание масс в одну шеренгу путём идеологической обработки велось тогда как никогда широко. И homo sapiens, ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ, который по имени своему обязан был анализировать любую получаемую информацию, легко поддавался внушению. И самой

неестественной, неподдающейся пониманию, была "стадная" психология масс, фанатически веривших в гениальность предвидений вождей и претворявших их указания в жизнь с однозначной непререкаемостью, доведённой до одиозного абсолюта.

Волошин поднял глаза и увидел, как на предметный столик транслингатора укладывается очередная стопка вырезок. Его охватила безнадежная апатия.

"Ты как книжный червь копаешься в древних отживших проблемах, словно вокруг тебя ничего не происходит, - с тоской подумал он.
– Наверное, это естественная реакция человека, ощутившего себя вымирающим реликтом. Подавляющее большинство человечества находится сейчас в аналогичном шоке. Мы продолжаем жить, работать скорее по инерции, потому что прекрасно знаем, что на смену биологическому виду homo sapiens уже пришёл новый биологический вид homo infrasensualis".

Неожиданно для себя Лев попытался взглянуть на сегодняшний день глазами человека двадцатого века. Думали ли тогда, что у гармоничного, с их точки зрения, мира будут свои тяжкие проблемы? Нравственные и этические? Что биологическая сущность человека конечна, и рано или поздно из него разовьется новый вид? Вряд ли. Тогда человека считали венцом творения и пупом Вселенной. И позже, в двадцать первом веке, даже попытались узаконить такое положение принятием закона о биологическом статусе человека, согласно которому любые генетические изменения организма исправлялись системой жизнеобеспечения. Но природа не терпит остановки эволюции. Она пошла в обход генетически застабилизированной биологической сущности человека, начав эволюцию восприятия мира. Так появился homo infrasensualis - человек, с резко возросшим чувственным уровнем. Логическое мышление претерпело замену на чисто эмоциональное. Спонтанно усилилось не только восприятие мира, но и способность чувственного влияния на другого человека. При общении между собой интуиты не использовали слова, а "беседовали" непосредственной передачей через психополе обширнейшей гаммы чувств. Их мировосприятие было настолько сложно и отлично от обычного человеческого, что при наложении на психополе homo sapiens могло вызвать у последнего психическую травму. Что-то тёмное и жуткое поднималось из глубин подсознания, вызывая ужас бездны. Как глаза Статиши.