– Да.

– Тогда жду вас у сопространственного лифта. Пойдём знакомиться с процессом контакта...
– Берзен насмешливо подмигнул.
– В ту самую лабораторию, куда вы "нечаянно" заглянули.

Лифт перенёс их в сопространство второго уровня, и Волошин, увидев в кабине ряд из двух десятков кнопок, отметил, что работы на станции ведутся широко, с размахом.

– Да, - подтвердил его догадку Берзен, перехватив взгляд.
– За пятьдесят лет исследований возникло много направлений, и мы расширились в сопредельность. Если сейчас все наши лаборатории перенести из сопространства на Нирвану, получился бы хороший научный городок. Хотя контингент у нас в общем-то небольшой.

Двери лифта распахнулись в небольшой тамбур с единственной дверью, на которой объёмно светилась лиловая цифра "2", означавшая уровень сопространства. Из тамбура дохнуло спёртым воздухом и усилившимся запахом книжной пыли.

– Всё хочу спросить и забываю, - проговорил Лев, принюхиваясь.
– Что это за запах на станции? Такой сухой, пыльный?

– Уловили?
– чуть ли не обрадованно удивился Берзен.
– Обычно мало кто обращает внимание. Феромонный носитель.
– Он прочитал на лице Волошина непонимание и пояснил: - Сложное полимерноорганическое вещество воскообразной консистенции, сублимирующее при температуре выше восемнадцати градусов. Собственно, это свойство и позволило сохраниться нирванским записям в информхранилище до наших дней. Носитель выполняет приблизительно ту же роль, что и спирт в земных духах. С той лишь разницей, что самих феромонов мы не ощущаем...
– Берзен распахнул дверь в лабораторию.
– Прошу.

То, что Волошин принял за пульт управления, исподтишка заглянув в лабораторию из своей комнаты, оказалось матово-прозрачным экраном, делящим помещение пополам. Собственно, лаборатория находилась по эту сторону: у самого экрана стояли два транслингатора (вероятно, основной и резервный - а может, дублирующий), а посередине, в полуметре от пола, находился выносной дисплей комп-вариатора. Перед ним, напряжённо сгорбившись в кресле, спиной к двери сидел Ткачик. Мелькая пальцами обеих рук по клавиатуре, он оживлённо беседовал с вариатором. Речевая характеристика была отключена, и вариатор мгновенно отвечал многоцветным перемигиванием быстро меняющегося текста на дисплее. Кресло Томановски справа от Ткачика пустовало. А по другую сторону экрана располагалась имитация поверхности Нирваны: клочок голой кремнистой почвы с белесо-слепящими под цвет нирванского неба стенами и потолком. В центре клочка почвы в знакомой Волошину отрешённой, безучастной позе Будды сидел абориген.

– Здравствуй, Карой, - окликнул Ткачика Берзен.

– Зась!
– раздражённо отрубил Ткачик, не отрываясь от работы.

Берзен, извиняясь, развёл перед Волошиным руками и вырастил пару кресел за спиной Ткачика.

– Подождём, - шёпотом проговорил он и жестом предложил садиться.
– Не будем мешать.

Из-за спины Ткачика Лев видел часть дисплея, но разобрать хоть кусочек текста не смог. Мелкие буквы прыгали, мельтешили разноцветными букашками, слипаясь, разрастаясь, меняя цвет и друг друга. Впрочем, после некоторого наблюдения ему удалось выделить игровую компоненту работы Ткачика. Под чёрной строчкой вверху дисплея появлялась синяя, которую Ткачик, вероятно изменением смыслового содержания, должен был перевести в жёлтый цвет. Когда это удавалось, жёлтый текст прыгал влево, образуя столбец, а рядом возникал ещё один или несколько синих столбцов, требующих той же операции. Дальнейшая "игра" с синими столбцами текста требовала более аккуратной работы, поскольку жёлтый столбец иногда начинал наливаться зеленью, стремясь изменить цвет, и тогда приходилось возвращаться на несколько ходов назад. Столбцы множились в непонятной прогрессии - иногда возникало пять-шесть синих, иногда только один, текст мельчал, чуть ли не до микроскопического, - но по мере успешного продвижения работы верхняя чёрная строчка постепенно, словно накаляясь, краснела, а когда весь дисплей оказывался заполненным жёлтыми столбцами, над уже алой верхней строкой возникал мигающий восклицательный знак. Затем изображение исчезало, и возникала новая чёрная строка с пустым экраном под ней.

Наконец, после очередной успешной операции на дисплее вспыхнула надпись: "КОНЕЦ РАБОТЫ", и Ткачик облегчённо откинулся на спинку кресла.

– Как самочувствие пикьюфи?
– спросил он, включая речевую характеристику.

– Практически полная прострация с гаснущими следами возбуждения, вызванного предшоковым психологическим состоянием во время утреннего контакта. Рекомендуется в ближайшие пять-семь часов в контакт не вступать.

– Он не голоден?

Вариатор помедлил с ответом, затем сказал:

– Нет. Его энергетический запас на уровне полутора-двух суток.

– Энергетический запас!
– фыркнул Ткачик.
– Кто в тебя только вкладывал основы биологии! Хорошо. Пусть сидит здесь до вечера. Ему ведь всё равно, где находиться, если есть не хочет. Всё, сеанс окончен. Спасибо.

Дисплей вариатора погас, и Ткачик развернулся вместе с креслом к гостям.

– Привет!
– небрежно махнул он рукой. Его лицо прямо-таки излучало удовлетворение от успешно проведенной работы.
– С чем пожаловали?

– Привет, - снова поздоровался Берзен, а Волошин кивнул.
– Что это ты моделировал?

Видно он разобрался в игрографической беседе Ткачика с вариатором.

– Что?
– переспросил Ткачик и, бросив быстрый взгляд на Волошина, выразительно посмотрел на Берзена.

Берзен усмехнулся.

– Карой, я ведь тебе ещё вчера сказал, что сегодня с "тайнами мадридского двора" будет покончено.

– Вот и славненько, - раскрепощённо выдохнул Ткачик.
– А то чувствуешь себя... Ну, да ладно. Мы прогоняли с вариатором программу вечернего контакта с аборигеном. Ты же знаешь, что прямой контакт с ним в особых условиях почти не даёт результатов. Эховое сознание практически полностью забивается основным, несмотря на все наши попытки экранировать его. Поэтому мы решили провести сеанс на скорости функционирования эхового сознания. А поскольку на такой скорости с ним может работать только вариатор, мы и попытались составить приблизительный каркас беседы по интересующему нас кругу вопросов. Хотя, конечно, всех поворотов беседы мы, естественно, предусмотреть не могли - нам ещё не приходилось вступать в контакт с рафинированным эховым сознанием.

– Поприсутствовать можно?
– поинтересовался Волошин.

– А почему нет?
– пожал плечами Ткачик.
– Впрочем, сегодня вечером вам вряд ли будет интересно. Контакт-то прямой, от силы две-три минуты на запредельной для нас скорости - если вы помните, функционирование эхового сознания пикьюфи почти на два порядка выше обычного.

– А как вы вообще вышли на эховое сознание?

Ткачик хмыкнул и смущённо улыбнулся.

– О! Это уже "тайны мадридского двора".

Шпилька явно предназначалась начальнику станции. Но Берзен не отреагировал. Он скучающе качал ногой и с постным выражением лица смотрел сквозь матовый экран на неподвижную фигуру аборигена.