Молодой человек вздрогнул и круто развернулся, обдав Пита струей мочи. Он с недоумением уставился на Феретти, затем перевел взгляд на его вздыбленный орган.

– Ты что, охренел? – процедил он, поспешно застегивая ширинку. – А ну, вали отсюда, пидор!

– Ага, ты, значит, из тех, кто ломается, – догадался Феретти. – Любишь, стало быть, когда тебя уговаривают? Ах, противный!

С этими словами он стал приближаться. Дальше все произошло буквально в мгновение ока. Правая рука молодого человека нырнула под куртку, а в следующий миг свет неоновой лампы заискрился, отразившись от длинного клинка финского ножа. Феретти не веря собственным глазам проводил взглядом лезвие, которое, лишь мелькнув перед его носом, полоснуло его по горлу, от уха до уха. Он продолжал смотреть на молодого человека, но вдруг с ужасом заметил, что клинок обагрен кровью. Его собственной кровью. Потом почувствовал, что по горлу течет что-то теплое, и, поднеся дрожащую руку к шее, ощутил зияющую рану.

Несколько мгновений оба пялились друг на друга выпученными глазами. Затем молодой человек дико взвизгнул и кинулся наутек. А Феретти перевел мутнеющий взор вниз, на свою дорогую белую сорочку, и с недовольством подумал, что завтра придется покупать новую. Внезапно пол под его ногами вздыбился, и он, пытаясь удержать равновесие, пошатнулся и упал навзничь, больно стукнувшись головой об основание загаженного писсуара.

Раскрыв глаза, он увидел перед собой кафельные плитки, в нос шибануло едким запахом мочи, кровавый ручеек струился по кафельному полу. В правой руке он все еще сжимал двадцатифунтовую купюру…

То ли потому, что был носителем ВИЧ-инфекции, то ли потому, что нередко провожал в последний путь своих друзей и любовников, но Пит Феретти зачастую заводил речь о собственных похоронах.

Он хотел, чтобы они состоялись в Вестминстерском аббатстве, а гроб везла шестерка белых лошадях с плюмажами, как у Дианы.

Дальше – музыка. Феретти настаивал, что хор должен исполнить «Прощай, английская роза!» Элтона Джона.

И наконец – прощание. Зал должен быть полон его друзей и близких, безмерно скорбящих, сотрясающихся от рыданий.

Однако в итоге, как и все в жизни Феретти, мечты его сбылись лишь частично. Похороны состоялись погожим теплым деньком в лондонском Ист-Энде. Церковь, стоявшая в стороне от оживленного шоссе, была окружена огромным парком, за которым давно никто не ухаживал и который облюбовали десятки бездомных. По размерам церковь, правда, лишь немногим уступала Вестминстерскому аббатству.

А вот внутри церкви все свидетельствовало о нищете и упадке, как и во многих других городских храмах, не слишком часто посещаемых прихожанами. Временная внутренняя перегородка, поделившая помещение пополам, несколько снижала впечатление гнетущей пустоты. На алтаре одиноко маячила ваза с белыми лилиями – прощальный дар Пола, давнего и многострадального друга и любовника Феретти.

Сам Пол, сгорбившись, притулился слева, в первом ряду, совершенно пустом, если не считать портативной магнитолы на соседнем с ним сиденье. Справа, через проход от Пола, сидела, повесив голову, пожилая дама. И она была совсем одна, наедине со своей скорбью. Перед ней покоился в гробу ее единственный сыночек. Несчастная мать никому не сказала, где и какая смерть его постигла. Ей было стыдно.

Когда священник направился по проходу к алтарю, Пол включил магнитолу, и под сводами церковного купола зазвучал неповторимый голос Элтона Джона. Он пел «Прощай, английская роза!». Во время краткого отпевания двое людей, любивших Пита Феретти больше всех на свете, безмолвно плакали.

Когда шестеро специально нанятых мужчин, ни один из которых не знал покойного при жизни, подхватили и понесли гроб, Пол и миссис Бетти Феретти побрели за ними.

Никто не обратил внимания на богато одетую женщину в темных очках, сидевшую в самом углу сзади. В течение непродолжительной панихиды она сидела не шевелясь, и лишь катившиеся по щекам слезы свидетельствовали о том, что в церкви она оказалась не случайно. Когда отпевание закончилось, женщина тихо поднялась и выскользнула в парк.

А через двадцать минут Шэрон уже сидела за столом своего кабинета в Трибюн-Тауэр.

Два дня прошло после экскурсии по поместью, которую провел для Джорджины Нед. С тех пор они почти не расставались. Нед терпеливо растолковывал ей премудрости виноградарства, объяснял разницу между сортами, рассказывал об уникальных особенностях, благодаря которым их вина считались лучшими не только в регионе, но и во всей провинции.

Отец Неда был настоящим пионером виноделия; в свое время он решительно покончил с тучными пастбищами и заливными лугами, на которых паслись дойные коровы, и засадил всю землю виноградниками. Однако прошло целых десять лет, прежде чем титанические усилия наконец увенчались успехом и принесли первые прибыли. Брайан работал не покладая рук, трудился от зари до зари, и вот теперь, двадцать лет спустя, они наслаждались результатами этой тяжелейшей работы. Национальное признание пришло с двумя золотыми медалями на Австралийской винодельческой выставке: первую они получили за красный совиньон, а вторую – за шардонне.

Нед впервые отважился поцеловать Джорджину у ручья в тени высоченных серебристых эвкалиптов. Страсть, кипевшая в его поцелуе, столь разительно отличалась от нежных прикосновений губ Белинды, что в первое мгновение застигнутая врасплох Джорджина была просто ошарашена.

Нед опрокинул ее на спину, и его руки заскользили по ее телу. Они молча лежали, целуясь и лаская друг друга, как подростки. И вдруг, неожиданно для себя и для Неда, Джорджина засмеялась.

– В чем дело, Джорджи? – обиженно спросил Нед.