Дверцу я нарочно оставил открытой. Сдать назад, к вставшему столбом дитю, да двадцать метров до символических ворот-столбиков с цепью меж ними. Всего хитрости — по дороге чуточку взвильнуть, а коробка у меня автомат.

Тигр зарычал, покрышки взвизгнули на месте — я чуть придержал для вящего эффекта тормоз, — рывок назад, рывок вперед, дверь захлопнулась на ходу. Как было задумано. Вот я и за воротами. Но я был бы не я...

Я знал, что вписался, оставив правый и левый столбики на одинаковом, до сантиметра, расстоянии от бортов. И дал задний ход. Со всего разгону мертво встал перед остолбеневшим, уже в прямом смысле слова, дитем впритирку и, по-моему, даже слегка толкнув его кожухом задней запаски в грудь, а бампером по коленям. Совсем чуть-чуть.

— Развязывай давай, сам завязал, сам и развязывай. Да с прической поаккуратнее. — Я стоял спиной к нему, но словно видел его всего перед собой, синевато-бледного, с проступившими конопушками. — Вещь мою позвольте обратно... благодарствую. Прими, родной, за беспокойство и прочее...

Измученная деньга все же находит успокоение в его кармане, и вдобавок я вешаю ему на могутное плечо уже никуда не годный галстук:

— Отдашь какой-нибудь подруге, отутюжит, никто и не заметит, что сэконд-хэнд. Носи на здоровье да не спорь, — гаркнул, — с клиентом, он всегда прав! Он — это я, если кто не понял, — прибавил уже тише.

Свидетелями сцены были напарник дитяти, который поднимал-опускал цепь, да какой-то деятель, покидавший, как и я, пределы сего постоялого двора.

Оставил, короче говоря, я по себе впечатление. Отметился. Надеюсь, на несколько дней хватит. Надеюсь, хотя бы на сутки.

Само по себе потянуло при выезде повернуть налево, я и, дождавшись, пока протрюхает какая-то уродская цистерна, повернул. Снова начался дождь, машины впереди и на встречной казались угрюмыми вспугнутыми рыбами, дома, тесно вставшие по сторонам, — кочковатым рельефом исполинского подводного дна. Вот-вот проход меж замшелых камней оборвется провалом над мутной бездной. И ты уже ничего не успеешь — даже закричать.

Когда-то... Давным-давно... Я видел себя легким, как птица, следующая своим перелетным путем, ориентируясь по вкусу ветра, искрам звезд, тайным намекам магнитных меридианов. И новые места и города были для легкокрылой птицы столь же осязаемы и понятны, как оставленные прошлые и ждущие будущие. Жизнь являла набор немногих вещей — бесконечного неба, прозрачного воздуха, радостной дали, беспечности полета, земной красоты, которой нет предела. Это называлось счастьем.

Все превратилось в мое теперешнее рысканье наугад, поиск во взбаламученном сумраке, и рядом тычутся такие же, как я, и гораздо хуже меня, слепые, тупые, хищные, злобные, и всякий раз — неизвестность, чем закончится вот это мое новое погружение в сточные воды. Я должен отыскать, проложить маршрут, указать цель, привести к ней тех, кто не может, как я, видеть все и сразу, и снова двигаться дальше, но не по собственному хотению, воле вольной птицы, а — куда скажут...

Надо выпить, решил я, и мне сразу сделалось легко и хорошо от этой мысли. Простой и уютной, первой здравой мысли, посетившей с момента выезда на собственно маршрут. Я уже, оказывается, довольно долго кружил по этому городу. Если судить по столбику в окошке счетчика горючего.

Прижавшись к поребрику, я налил себе, держа бутылку пониже, над правым сиденьем. Смерилось еще не совсем чтобы, и фонари лишь чуть затеплились, а стекла у меня слаботонированные.

Прихлебывая, осмотрелся. Витрины, магазины, прохожие. Вывески мигают, машины пролетают, щиты нависают. Тротуарная фигурная брусчатка мокро блестит. Вроде бы с виду аккуратненько, а по сути — мерзкий городишко! Ну, взглянуть хотя бы на их лица. Хоть бы кто улыбнулся в вечерней толпе. А ведь нынче, если не ошибаюсь, пятница, впереди — уик-енд, чего бы не радоваться? Фигу. Морду пилой и — бегом куда-то. Куда? Вы-то — куда? И с предельной серьезностью, со значением текущего момента. В наше судьбоносное время. Нет, ну, ржать — это пожалуйста, это вы умеете, а вот чтобы просто улыбнуться...

А где по-другому? Где нас нет.

Я срочно вылакал еще порцию, чтобы вернуть оптимистический взгляд на говенную действительность.

Половину не половину, но где-то треть этого города я проколесил. Ничего конкретного. Впрочем, пока я искал только общее направление. И в какой-то из моментов... мне показалось, что уловил... надо лишь сосредоточиться и вспомнить.

Я закрыл глаза и снова открыл. Южная часть города представлялась мне теперь определенно более привлекательной. Район порта... Ого, у них тут и река судоходная! Нуда, я же мост переезжал. Туда и обратно...

«Ключ» полетел на место, я отпихнул сумку. Пока дополнительного оптимизма мне больше не требовалось. А вот заправиться бы надо. Во всех смыслах — я ж с утра... какое — с утра, с самой ночи не евши. Перекусывал где-то по дороге, на заправке тоже.

Я определился, куда с моего места ближе до АЗС. Съездил. Залил под пробку. Вернулся в центр. На одном из широких перекрестков горела кровавая буква. Тавро глобального закусочно-перекусочного оккупанта. Коротко перебегая до стеклянных дверей под хлынувшим с какой-то особенной злорадной силой небесным потоком, я привычно укорил себя за плебейские пристрастия. Ну так что ж. Не хочу я сегодня дорогой ресторации.

В таких едальнях кучкуются вечерами те, кому не хватило на ночной клуб с дансингом. Юнцы и юницы. Я выделялся из их контингента. Девочка, автоматически отбивавшая по кассе, из-под козырька задержала на мне недоуменный взгляд. Вздохнув, я отправился со своим подносом в самый дальний угол.

Глава 5

В обломе

Он мне сказал: «Так что же, бить тебе морду?» Я ответил, что бить не надо, и промямлил что-то из римского права. Он страшно заинтересовался... Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»