Лена резко встала, почти стряхнув Рауфа со своего плеча.

— Все! Хватит! Рауф! Я запрещаю тебе!

— Хорошо, — еле дыша от возбуждения, пролепетал он.

Рауф ликовал. Он чувствовал свою победу. Пусть не сейчас. Потом. Когда? Это не вопрос. Она его.

—...Рауф. Рауф! Рауф, ты что, оглох?

Он очнулся от ее голоса. В ушах звенело. Кажется, он кончил.

— Рауф, ты ненормальный, ты знаешь?

Лена сделала вдох. Медленно выдохнула.

— Рафка, скажи, ты что, правда хочешь держать меня в темнице, или как это там у вас называется?.. В колодце? Будешь меня вытаскивать оттуда по воскресеньям и насиловать? Это твой план?

Рауф обиделся еще больше. Но обиделся по-особенному.

Как всякого восточного человека, его обидело то, что она угадала часть его замысла. От волнения он заговорил запинаясь, с сильным акцентом:

— Лена, ты что, не видишь... Ты что, не видишь моей сумасшедшей любви к тебе? Ты не видишь моей любви?

У Лены опустились руки.

— Рафка. А если я не хочу сумасшедшей любви. Я хочу обычной, человеческой. Когда два человека любят друг друга, а не один... Понимаешь, когда оба... любят друг друга.

Лена хотела еще сказать про гарем, но ее прервал сигнал тревоги. На панели под широким телеэкраном загорелась красная лампа.

Рауф резко встал, обрадовавшись, что есть повод прекратить этот разговор, и, извинившись, вышел.

По пути в кабину он схватил с миниатюрного прозрачного бара с бутылками «Халфсайз» белую салфетку и вытер подбородок. Почему он всегда потеет в ее присутствии? Он в жизни не потел. Только рядом с ней это происходит.

Кабина была очень тесной. В правом кресле сидел Чомпи и чему-то улыбался. Он поспешил встать, как только вошел Рауф.

Рауф обратился к пилоту — усатому египтянину:

— Что случилось?

— Мы получили предписание сесть в Кальви, — сказал тот.

— Почему? — спросил Рауф.

Вместо ответа пилот снял со стены крохотный пульт и, развернувшись вполоборота, направил его на небольшой экран справа. Темный экран мигнул, и под значком CNN «Прямой эфир» появились две башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Оба небоскреба дымились.

— Видимо, из-за этого все самолеты сажают, — сказал пилот.

Чомпи чуть не заплясал от радости.

Рауф осадил его холодным взглядом. Нельзя было проговориться при наемном пилоте.

Он сказал слуге выйти и спросил у египтянина:

— А сколько нам осталось до Сан-Тропе?

— До аэропорта Канн Монделео? Где-то двести километров.

— Так мы можем проигнорировать их указание и лететь куда надо?

— Я могу попросить повторить предписание. За это время мы долетим. Но нам могут не разрешить посадку. Пробовать?

— Да, — твердо сказал Рауф.

Роман успел выехать в сторону аэропорта до того, как закрыли движение на Манхэттене. Алена с ним не поехала. Она хотела забрать свою машину и решила дождаться, пока потушат пожар. Алена кивнула в сторону кафе за два квартала до зоны оцепления и сказала, что посидит там.

Роман улыбнулся, радуясь, что девчонка сама решила «соскочить с хвоста», и, быстро чмокнув ее в губы, сел в остановленное им за секунду до этого такси.

Роман приехал в аэропорт Ла Гардия, когда по радио сообщили, что рухнула первая башня. Таксист сделал погромче и от изумления попытался отдать Роману вместо сдачи причитающиеся за проезд деньги. Роман махнул рукой и вышел.

По договору его «Миг» был заправлен и прошел техобслуживание, но Федеральный диспетчерский штаб дал указания экипажам всех воздушных судов, находящихся в небе над США, посадить самолеты.

Роман пошел осмотреть «Миг».

На все квадраты, даже в частной зоне и VIP, парковали «боинги» и «аэробусы». Огромные машины в необычно тесном порядке садились на взлетную полосу. Было такое ощущение, что все самолеты мира направили в один аэропорт.

Несколько раз рядом с аэропортом очень низко пронеслись военные истребители.

Роман забрался в кабину, отключил передатчик и осмотрел кнопку системы антирадара. Все было заделано на славу, не сковырнешь. Да и, скорее всего, снят весь прибор.

В душе Роман начинал звереть от собственной беспомощности, но внешне оставался спокоен. Нужно было использовать это время, чтобы придумать, что делать дальше.

«Итак, сигнал дан. «Две башни». Это у них вроде как взведения курка. Мол, вот, началось. И как началось. Во всем мире видно. И теперь все, что осталось, это послать условное письмо. Через двенадцать часов. Два слова: «Затмение солнца». И тогда начнется вся эта катавасия с чумными бактериями и взрывом туннеля под Ла-Маншем».