Сотемский резко сощурился и сразу даже не понял, кто еще говорит рядом с ним и начальником. И только вскинув ко лбу козырьком ладонь, ощутил, как уходит боль из глаз и как обретает черты стоящий слева от начальника кругленький низенький майор с огромной красной повязкой на левой руке.

Он говорил тихо, с вкрадчивостью человека, который счастлив от того, что ему доверили важную тайну, но говорил с легким заиканием, и создавалось ощущение, что он и не на русском-то говорит, а на финском, где полно сдвоенных гласных.

— Сиидит, тааварищ паадпалковник, в коомнате для-a свиданий… Boot… Рюукзаак, тааварищ паадпалковник, с ним. Чтоо приикажете?

— Клык о его приезде знает?

— Кроот гооворит, чтоо даа… Знаает… Ещео вчеераа он схо-одку в свооем оотряде деелал…

То, что Клык — это кличка седого, нового пахана зоны, Сотемский знал, но про Крота, а это, скорее всего, был все-таки не финский Кроот, а по просто Крот, слышал впервые.

— Где он? — стрельнул начальник взглядом по двору колонии.

Его дальняя часть состояла лишь из двух цветов: бледных лиц заключенных и их же серых телогреек. Яркое солнце выгнало всех из жилкорпуса и заставило подставлять под свои лучи все, что только можно было подставить. Наиболее нетерпеливые оголились по пояс. Их тела, еще более бледные, чем лица, с туберкулезной худобой, проступающей четкими линиями ребер, и синими пятнами татуировок, вызывали жалость.

— Оон наа куухне… В поосудомойке…

— Пошли, — приказал начальник.

Застегнутая на все пуговицы шинель на его груди олицетворяла командирскую строгость и порядок. Но Сотемский еще в Москве взял докладную по этой колонии и хорошо знал, что порядка тут было не так уж много. Зековская верхушка как не дала лет десять назад задавить себя и сделать здесь сучью, или, как ее еще иногда называют, красную зону, то есть зону, где верховодит командование колонии, а не пахан, так и не сдавала своих позиций. Заболевшего Косого сменил Клык, и все осталось по-прежнему. А может, и хуже вышло. Раз Сотемского занесло сюда из Москвы, то, пожалуй, и хуже.

В парной духоте посудомойки их уже ждал худенький заключенный с изрытым оспинами лицом. Над верхней губой у него бисером лежала узкая полоска капель, и, как только он ее стер, пот опять вылез наружу точно такими же капельками. Сотемскому они почудились овеществившимся страхом, и он подумал, что они, наверное, не соленые вовсе, а горькие, как хина. Другого вкуса у страха он не мог предположить.

— Гражданин начальник, вы меня в больничку положите, а? — заискивающе согнувшись в пояснице, спросил человечек. — Положите, а? А то ведь они меня, ежели узнают…

— Кроот, не гуунди! Даавай о дееле!

— Есть, о деле, товарищ майор! — снова слизнул он капли. — Сегодня, во втором часу ночи, у Клыка в отряде сбор был. Точнее, мужики, кто в авторитете, собрались, чтоб Клыка про «бабки» пытать. Он побожился, что с «общаком» все путем. Сказал, что, значит, завтра весточка будет, хотя он, мол, и без весточки Серебру верит…

— Кому? — не сдержался Сотемский.

— Серебру… Он так сказал…

— Ты сам слышал?

— Я дневалил… А они в каптерке… Но я знаю место, где дырка и все слышно…

— Кроту можно верить, — сипло вставил начальник и закашлялся. — Я с вами, урками, сам скоро туберкулез схлопочу…

Лицо зека после похвалы стало еще заостреннее. Он будто бы хотел всем своим существом дотянуться до тела начальника, стать к нему еще ближе, чем до этого.

— Так вы меня в больничку, товарищ подполковник, а? — украл он с верхней губы бисерную полоску.

Начальник, притворившись, что не слышит, чуть согнувшись, смотрел на улицу через грязное мутное оконце и, наверное, видел что-то важное, хотя вряд ли мог хоть что-то разглядеть. Сотемский вдруг ощутил, что подполковнику неприятен весь этот разговор. Как бы там ни было, но в конечном итоге по нему приезжий из Москвы, из самого МВД, узнавал об отсутствии порядка в колонии, и хоть был этот приезжий как бы и не свой, не уировский[2], вряд ли это самокопательство пошло бы на пользу его карьере.

— Что они еще говорили? — на правах самого заинтересованного человека спросил Сотемский.

Серенькие глазки Крота стрельнули по лицу начальника, но тот упрямо все высматривал и высматривал что-то в разрывах между грязными пятнами на стекле, и он все же решился ответить незнакомцу со смоляными, но, кажется, уже давненько не мытыми волосами.

— Они должностехи делили, гражданин начальник…

— Какие?

— Ну, у себя, в верхушке…

— Это ваши дела, — поморщился Сотемский. — А что-нибудь еще про этого… Серебра они не говорили?

— Не-ет…

— А про курьера?

— Я же сказал, гражданин начальник, про должности… Мне бы в больничку…

Сейчас на его верхней губе лежали самые крупные за все время разговора капли, и Сотемский понял, что уже ничего, кроме этих капель, не выжмет из заключенного.

— Вы мне обещали «Дело» Клыкина показать, — напомнил он начальнику.

— «Дело»? — наконец-то распрямился подполковник. — Это можно.

— Раазрешите скоомандовать, чтооб приинесли? — выпятив живот, принял строевую стойку майор.