Из-за его спины, из таинственного, недоступного Саньке коридора, вышел черноволосый парень баскетбольного роста. Его круглое смуглое лицо выглядело заспанным, а седина в пышных волосах смотрелась еще более странно, чем у Леонтьева.

Сбоку вынырнул, будто овеществился из желтого воздуха, Аркадий. Его лысина, серьга, рубаха были все того же, желтого цвета, подчеркивая, что он и вправду ниоткуда не приходил, а возник прямо в холле из молекул воздуха.

— Тусуешься? — стрельнул он глазами по фигурам и сразу замер. — Филипп, здравствуй! — бросился он с выставленной острием кистью в сторону высокого парня. — Как Алла? Все о’кей? Ну, я рад за тебя!.. Саша, иди сюда! Познакомься, это — Киркоров…

Мог бы и не называть фамилию. Санька и так узнал того, кого не узнать невозможно.

— А это — Весенин, — пнул его в бок Аркадий. — Новый солист «Мышьяка»…

— Ты опять в «Мышьяк» вернулся? — удивился Киркоров.

Лицо у него оставалось все таким же сонным. Он и спрашивал так, будто из дремы не мог понять, кто же его растормошил.

— Продюсер попросил, Филипп. Ты же знаешь, я незаменим, если нужно кого раскрутить.

— Знаю.

— Ты сегодня на сцену выходишь?

— Да, последним.

— Ну, правильно! Самый сладкий кусок на десерт… Ну, вы тут потусуйтесь, а я кое-какие дела порешаю…

Он снова локтем пнул Саньку в бок и исчез, будто растворился в желтом воздухе холла. От наваждения стало как-то не по себе, но когда между колоннами мелькнула рубашка Аркадия, похожая на огромную яичницу, Санька подуспокоился и даже что-то сказал.

— Нет, под фонограмму, — ответил Киркоров.

Значит, Санька спросил, живьем ли поют. Неужели и «звезды» давили пальцами на кнопку микрофона.

— А почему? — удивился он.

— Запись для телевидения. Живой звук не идет. Не то звучание. В «кремлевке» вообще плохая акустика. Пойдем присядем…

Сонливость никак не выветривалась из его голоса. Саньке стало жаль певца, и он, сев рядом с ним на длинную скамью, обитую дерматином, подумал, что мало хорошего в жизни артиста, если он так устает.

— Привет, Филя! — возник перед ними крепыш с зачехленной гитарой под мышкой.

Киркоров протянул крупную вялую кисть и вскрикнул от рукопожатия:

— Больно же!

— А ты качайся на тренажерах…

Он живчиком нырнул в коридор гримуборных, и телохранитель даже не моргнул бровью.

— Кто это? — спросил Санька.

— Солист «Любэ», — с жалостью поглаживая кисть, ответил Киркоров.

— Так у них же этот… широкоплечий такой в солистах… как его…

— Расторгуев… А этот — соло-гитара. Мы вместе в «гнесинке» учились…

— А-а…

— Слушай, где тебя вчера носило?! — выкрикнул в сторону холла Киркоров.

Переход от полудремы к резкости, на которую способны только спорящие итальянцы, удивил Саньку. Он с интересом посмотрел на приближающуюся к ним женщину и подумал, что у него что-то со зрением.

На ее голове, плотно, как-то по-арабски обмотанной шелковым белым шарфом, был заметен только нос. От правой ноздри куда-то под косынку, скорее всего к уху, тянулась золотая цепочка. Левой рукой женщина до побелевших костяшек пальцев обжимала за горлышко бутылку коньяка. Такого дорогого сорта еще никогда не видел обеденный стол группы «Мышьяк».

— Аэлита, мы тебя два часа вчера искали! — не гася в себе горячности, выкрикнул Киркоров. — Ты что, издеваешься?!

— Филиппчик, милый, извини, — еле прошептала она сухими губами. — Я вчера так надралась, что вообще отключилась. Ты меня больше ни о чем не спрашивай. Я пока не восстановлюсь, ничего не пойму.

Она проткнула воздух вверх-вниз бутылкой. Таким движением бармен взбалтывает коктейль за стойкой.

— Ладно, иди.

Судя по тону голоса, Киркоров опять впадал в полусонное состояние.

Аэлита медленно уплыла в коридор гримуборных, а в холле началось странное действо. Из-за угла, со стороны черного входа, в царство света вошли два коротко, под качков, остриженных здоровяка в распахнутых на груди коричневых кожаных куртках, остановились, широко расставив ноги, и мутными взглядами начали процеживать зал. Когда их глаза-сканеры отыскали у стены Саньку, лица здоровяков напряглись. Возникло ощущение, что в их головах-компьютерах собраны сведения на всех людей земли, и теперь они отыскивали по форме носа, глаз, ушей, подбородка, лба данные на странного посетителя холла. Санька непонятно отчего улыбнулся, и у здоровяков ослабла ярость во взглядах. Возможно, их успокоило, что рядом с незнакомцем сидел Киркоров.

Правый из охранников поднес к губам рацию, и тут же из-за угла вылетели, точно их вынесло оттуда ураганным порывом ветра, три человека. Двое из них были близнецами здоровяков: коротко остриженные головы, распахнутые на груди коричневые кожаные куртки, черные брикеты раций в кулачищах. Между ними порывисто шел Иосиф Кобзон. В длинном, то ли черном, то ли темно-синем, пальто до пят он был скорее похож на банкира, чем на певца.

Когда они со скоростью курьерского поезда вонзились в коридор гримуборных, один из четырех телохранителей, окаменев, остался у двери. Он оказался одного роста с уже стоящим там парнем и оттого как-то сразу потерял значимость. Он стоял, упрямо не снимая куртку, и Санька подумал, что, видимо, ему платят больше, чем парню в костюме, раз он готов обливаться потом в жарком холле.