Ди-джей, сидящий в радиоприемнике, объявлял новую песню Кемеровского, и Тимаков тут же вспомнил то, ради чего он вызвал подчиненного.

— Сотемский только что доложил из Кемерово, что курьер из аэропорта поехал в сторону Прокопьевска…

— Седой?

— Рюкзак с сигаретами все так же при нем. Чего он едет в

4 «Искатель» № 2 97

Прокопьевск, мне ясно. Вопросы о другом. Один из них возьми на себя.

— Слушаю, Станислав Петрович…

— Выясни настоящую фамилию Серебровского, хозяина ночного клуба.

— Она настоящая! — воскликнул Павел. — Это у Золотовского подлинная фами…

— Ты приказ понял?

— Так точно!

— Вот это другое дело. И еще, по тому же Серебровскому. Выясни, откуда он родом, в каких краях прошла юность…

— Ясно, — уже не сопротивлялся Павел.

— Ты в секретку спускался?

— Ага, так точно!

Нудный Кравцов так заполонил все его мысли, что Павел чуть не забыл о своей ежедневной обязанности.

— Есть что-нибудь новенькое?

— За эти сутки по докладам агентуры ничего интересного для нас не замечено.

— Совсем?

— Так точно.

— А это?! — резким движением толкнул пальцами по столу бумажку Тимаков. — А на это ты почему не обратил внимания?!

Павел лихорадочно пробежал по строчкам, где было больше цифр, чем букв: номера ИТК, то есть колоний, суммы денег, дни и время суток.

— «Общак» трех зон Забайкалья? — самого себя спросил он. — А нам-то это к чему?

— Думать надо, Паша, думать! — не сдержал раздражения Тимаков. — Одна из зон — та, в которой правил Косых, брат Золотовского. Неделю назад его положили в лазарет зоны. И паханом тут же короновали Клыкина, седого. Если ты еще не забыл, Сотемский следит в Кузбассе за его странным двойником. И как только Клыкина, он же — Клык, короновали, общак трех зон сразу ушел в неизвестном направлении. Я думаю, это неспроста.

Павел встал, еле успев подхватить упавшую с колен шапочку, пошел к двери, и под его мерные шаги ди-джей вычурно громко объявил:

— А сейчас я представлю новую песню обновленной группы «Мышьяк». После гибели ее лидера Володи Волобуева у них появился новый солист с чудной фамилией Весенин. Нет, не Есенин, и не Осенин, и даже не Осин, а так вот по-простому, по-народному, по-сермяжному, можно сказать, — Весенин! И название у их отпадного хита тоже какое-то весеннее, чирикающее, какающее и прыгающее, как человек, который глотнул мышьяку и теперь от него тащится. Ну, не буду вас, дорогие фэны, тормозить, не буду портить мазу, а типа объявляю эту как бы песню под зоологическим как бы названием и как бы не названием «Вор-р-робышек»!

Павел обернулся и глаза в глаза встретился с Тимаковым. Лицо начальника было все таким же мрачным. Наверное, он впервые в жизни был согласен с ди-джеем. Как бы песня, которую они вчера прослушали, сидя в уголке в ночном клубе, вполне заслуживала ерничания ди-джея.

Павел вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь и с удивлением увидел, как с площадки их этажа нырнула к лестнице куртка Кравцова.

Смущенно сплющив губы, Павел прошел в свой кабинет, открыл его и тут же направился к окну. Сверху было хорошо видно, как из-под козырька навеса над входом пробкой выскочила сгорбленная фигурка Кравцова.

Он побежал навстречу потоку ветра, и поземка секла его по ногам, как осколки стекал. От вида его непокрытой головы Павел испытал жалость и тут же натянул на свои волосы шапочку. Сразу потеплело, и он подумал, что Кравцову тоже от этого стало лучше.

Выдвинув ящик стола, Павел достал ключи, открыл сейф, швырнул на стол папку с документами по делу и недоуменно пожал плечами.

Ну с чего это шеф взял, что Серебровский — это псевдоним? Проверяли ведь уже — настоящая фамилия.

РАСКРУТКА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ

Жизнь понеслась со скоростью курьерского поезда. В обед, после четырех часов съемок на клип песни «Воробышек», Саньке казалось, что вчерашний вечер со стычкой, с мрачным седым человеком в черных очках, с мелькающими перед глазами бюстами стриптизерш был как минимум месяц назад.

А в самом начале съемок, когда в голове гудел коньяк, по традиции все-таки выпитый группой на хазе в Крылатском, больше всего мерещилось, что здоровяк с рассеченным лбом ввалится в павильон и все-таки поквитается с Санькой. Его долго, не меньше часа, гримировали, потом всунули в пестрые тряпки, и он сразу ощутил себя придурком. Хотя мог бы ощутить вещью. Особенно после того, как режиссер начал командовать Санькой через своих ассистентов, так ни разу и не обратившись по имени к нему самому.

— Переставьте человека на дальний план! Скажите солисту, чтоб не торчал чучелом, а шевелил руками! Объясните объекту, что ему нужно стоять в фас, а не в профиль к камере!

Санька, не обижаясь на режиссера, на котором мешком сидела такая же придурошная пестрая одежонка, становился то Человеком, то Солистом, то Объектом, и эта маскировка под другие имена создавала впечатление, что все это происходит в павильоне не с ним. Кто-то другой, переставляя за него прозрачные, неощутимые ноги, взбирался по винтовой лестнице, ведущей в никуда, а точнее, в воздух под потолком павильона. Кто-то другой открывал рот в унисон песне, рывками то возникающей внутри здания, то исчезающей среди глазастых прожекторов и фанерных декораций сада. Кто-то другой пытался серьезно смотреть на выряженную в воробышка Венеру, хотя настоящий Санька помирал внутри него со смеху от вида толстой курицы, утыканной вместо перьев серым мохом. Его заставляли строить рожи камере с полуметра, подбрасывали на жестком батуте, несколько раз перемалевывали лицо, и он так и не понял, что же на нем было: то ли синяки, то ли румяна, то ли и то и другое вместе.