В комнате что-то громко хрустнуло. То ли подошвы его новых ботинок-казаков с чудовищно острыми носами, то ли поясница.

— Но те три ноты в фа-мажоре, — заметил неточность толстяк. — А у него — в фа-миноре…

— Аркадий, у меня все честно! — забрал драгоценный клавир Лелик. — Хорошая оранжировка — и хит обеспечен! На пару лет!

— Таких хитов не бывает…

Аркадий стоял, отвернувшись от Лелика, и с ненавистью смотрел на монитор. До этой минуты он любил компьютеры.

В напряженной тишине он прошел к своему стульчику, бережно опустился в него, помолчал и по-царски решил:

— Ладно… Три так три… Покупаем…

Яблоко его лица из печеного стало спелым. Его цена возросла. Лелик метнулся к Аркадию, подобострастно, с хрустом в пояснице склонился над ним и что-то заговорщически зашептал. Его спина ширмой скрывала лицо директора, и только по возражениям того («Пойми, я на такую сумму не уполномочен», «Нет», «Ну что ты!») Санька понял, что там идет нешуточный торг. В конце его Аркадий сунул несколько бумажек в руку Лелику, тот спрятал их в карман куртки и наконец-то распрямился. Почему-то уже без хруста. Когда он обернулся, у него было лицо человека, которого только что обокрали.

— А вот и ребята! — совсем не видя, что делается в соседней комнате, вскрикнул Аркадий и с покряхтыванием слез со стула.

Санька тоже повернул голову на шум и узнал всех вошедших по спинам. Самым ближним к нему оказался затылок со смоляным пучком волос под шапочкой лысины, и он радостно шагнул к нему.

— A-а, привет, — вяло поздоровался Андрей. — Вживаешься?

— Да вот… значит… утвердили меня солистом…

— Поздравляю. Значит, этим вечером коньяк и жрачку выставляешь ты.

— А ты придешь?

— Без вариантов. Попрощаться ж нужно.

— В каком смысле?

— В прямом. Меня под снос назначили.

— Как это? — сделал удивленное лицо Санька и машинально надел на голову кожаную кепку.

— Уволен я из группы. Навсегда. Золотовский сказал, мать его! Выслуживается перед хозяином, падла!

На матерный вскрик обернулся Роберт. Без зубной щетки во рту он смотрелся чуть солиднее. Казалось, что он даже может сказать что-нибудь умное. Раз в день, но может.

— Мир, дружба, жвачка! — поприветствовал он Саньку. — Прослушал шлягер?

— А что это?

— Во дает! Ну, песню прослушал только что?

— Да.

— Съедобная?

— Так-так-так! — хлопками в ладони заставил всех умолкнуть Аркадий.

У него было лицо человека, только что сделавшего открытие, способное спасти мир и обессмертить его изобретателя. Вместо пятисот долларов на двоих он отдал поэту и композитору четыреста и теперь приятно ощущал в кармане хруст новенького стольника. Но еще приятнее было то, что он уговорил Лелика на отказ от авторства и теперь мог перепродавать песню как свою собственную. И хотя у нее вряд ли могли после исполнения «Мышьяком» появиться покупатели, он упрямо верил, что совершил одну из самых выгодных сделок в своей жизни.

— На! — сунул он Роберту нотную запись «Воробышка». — Потренируйтесь с полчасика. За это время Весенин выучит текст…

Санька удивился, зачем это какому-то Весенину учить текст, и только когда Аркадий протянул ему вырванную из блокнота страничку с каракулями Олега, понял, что Весенин — это он. И то серьезное, на что он так долго настраивался, вдруг представилось ему балаганом, где все только дурачатся, и он сам неожиданно ощутил острое желание стать таким же шутом-дураком.

— А можно я прямо с бумажки пропою? — нагнувшись к Аркадию, спросил он.

— Можно, — ответил за него толстяк. — Только бумажкой перед микрофоном не шурши. У него чувствительность большая…

В комнате напротив, за стеклом, Санька разглядел этот слишком чувствительный микрофон. Он висел перегоревшей лампочкой. Уже и его Санька не мог воспринять серьезно.

И только обернувшись к Андрею и столкнувшись с ним глаза в глаза, он понял, что не все здесь так несерьезно.

РЮКЗАК СЕДОГО ПРИЗРАКА

Камера хранения Казанского вокзала пропахла вонью жженого угля, мочи и старых тряпок. Если учесть, что такой же запах возили в своих изношенных вагонах поезда восточного направления, то Сотемский и Павел, войдя в камеру, сразу ощутили себя внутри тряского состава. Чувство было настолько сильным, что они переглянулись.

При виде лица напарника Сотемский не сдержал внутри себя сочувствия:

— Что ж тебе так с зубами не везет?!

Павел бережно потрогал ладонью вздувшуюся правую щеку и пояснил то, что Сотемский и без того знал:

— Флюс, зараза!

— А тот вырвал?

Взмахом руки Павел проводил уже давно распрощавшийся с ним зуб.

— Там трещина была. Эта стерва Кравцова… Ей бы лучше ядра на стадионе толкать, а не на рынке стоять…

Они подошли к самому дальнему стеллажу, заставленному чемоданами, сумками, ящиками, свертками, и сопровождавший их приемщик камеры хранения ткнул узловатым мозолистым пальцем в пузатый рюкзак.