Остановившись у трехэтажного с двумя башнями и глухим забором замка, он долго вглядывался в его темные окна, затем, не сказав ни слова, вышел из машины и вдруг полез через забор. Минут через пять, к удивлению Маргариты, ворота отворились, и из них как ни в чем не бывало вышел Антон. Он загнал машину во двор и велел Маргарите подождать, а сам, к ее ужасу, полез по водосточной трубе на второй этаж. Она увидела, как он легко прошел по карнизу вдоль окна, толкнул форточку и ловко влез в нее. «Если что, скажу, что он меня принудил войти в дом», — подумала она.

Вскоре на первом этаже вспыхнул свет, двери отворились, и Антон сделал Маргарите приглашающий жест. Она вошла в совершенно чужой дом, совершенно неизвестно с кем, и почему-то не испытала никакого страха. Невыносимо болела челюсть, тело ныло, кожа от холода покрылась пупырышками.

— Предупреждаю, что этот дом не мой, — произнесла она, клацая зубами.

— И, кажется, не мой, — грустно улыбнулся он.

— Чей же?

— Если бы еще знать, чей?

Он запер дверь, провел ее в каминный зал и посадил в кресло. Маргарита наблюдала за ним. Нельзя сказать, что он плохо ориентировался в этом доме. Лишь время от времени вены на его лбу вздувались, и глаза становились стеклянными, как будто он вспоминал что-то давно забытое. Не выходя из дома, Антон приволок откуда-то охапку дров и растопил камин. Затем спустился откуда-то сверху по лестнице с двумя бокалами и квадратной бутылкой шотландского виски. Он налил ей полный бокал, а себе плеснул на донышко:

— Выпейте залпом, вам надо согреться!

— А вам не надо? — удивилась она.

— Мне наоборот…

Он пригубил из своего бокала, поморщился, затем посмотрел на этикетку и ничего не сказал. Маргарита сделала три глотка и подумала, что такого шикарного виски она не пила никогда. Ей сразу сделалось хорошо и потянуло в сон. К тому же со второго этажа он принес длинную норковую шубку и потребовал, чтобы она укуталась. Сам же снова куда-то исчез.

Несмотря на то, что на душе было тревожно, от виски стало легко и тепло. Она даже почувствовала себя несколько уютно. Прекрасная все-таки вещь — камин, пусть даже и чужой. Если завтра застукают хозяева, она свалит все на него. Авось не убьют. Антон приволок откуда-то маленький телевизор и поставил перед ней на стуле.

— Не скучай. А я пока соображу насчет ужина.

Его забота была подозрительной. Маргарита не верила в его бескорыстие. Так всегда поступают маньяки. Сначала заботятся, а потом расчленяют.

По телевизору ничего интересного не было. Она без интереса пощелкала каналы и пошла бродить по дому. На первом этаже был зал с шикарной мягкой мебелью, комнатка со столом и просторной кроватью, огромная прихожая, невероятных размеров кухня и еще несколько подсобных комнатушек. На втором этаже были две спальни, кабинет с красивым антикварным столом и огромный музыкальный зал. Здесь стоял рояль, должно быть, очень дорогой.

Маргарита побродила по залу и заметила, что в музыкальной гостиной, кроме рояля, на стенах висят еще несколько скрипок, виолончель и гитара. Она ущипнула гитарную струну, и от звука, который издала она, в душе все перевернулась. О таком инструменте можно только мечтать. Ей за всю жизнь не заработать на такую гитару.

Она осторожно сняла со стены инструмент и поставила ногу на подоконник. Подоконник был подходящей высоты. Он как будто для того и предназначался, чтобы на него ставили ноги гитаристы. Маргарита начала играть концерт из Палау, сначала робко, потом все уверенней и вдохновенней. Звуки полились так свободно, что она обо всем забыла. Опомнилась только, когда почувствовала на спине чей-то горящий взгляд. Гитаристка обернулась и вздрогнула.

В дверях вырисовывался чей-то громадный силуэт с длинным ножом в руках. Тут не могло быть никакой ошибки: в его руках был именно нож. Это было видно очень четко. Это некто с ножом, не шевелясь, смотрело на нее и молчало.

— Антон, это вы? — произнесла она как можно спокойней, хотя от страха тряслись все поджилки.

Силуэт качнулся. Одна рука его с шуршанием поползла по стене, другая с ножом напряглась. Наконец пальцы руки пошевелились, и неожиданно загорелся свет. Это был он, Антон. Но в каком виде? Глаза его были мутными и совершенно остановившимися, лицо красным, потным, напряженным. Он тяжело дышал, трясся и был явно не в себе. В одной руке действительно сверкал огромный никелированный нож. Взгляд безумца был устремлен куда-то мимо Маргариты и выражал усталую боль. Наконец его зрачки пошевелились. Он посмотрел на Маргариту совершенно неузнавающими глазами и жутким загробным голосом произнес:

— Антона давно нет. Остался лишь его призрак.

Призрак, покачиваясь, сделал шаг по направлению к Маргарите, и та с визгом бросилась за рояль. Антон остановился, выпучил глаза и принялся трясти головой. Когда он поднял голову, глаза его были уже менее безумными, хотя по-прежнему больными. Антон перехватил ее взгляд и посмотрел на свою руку, сжимавшую нож. Едва заметная усмешка тронула его влажные губы. Он спрятал руку с ножом за спину и спокойным голосом произнес:

— Извините, Маргарита! У меня, кажется, сильная температура. Если я буду бредить, не обращайте внимания… — Он переступил с ноги на ногу и выдавил из себя улыбку, затем вздохнул и выронил из-за спины нож. — А я вожусь на кухне, слышу вы играете… Знаете, не могу себя контролировать… когда фальшивят. Извините, в первой части нужно играть ре-диез, а не ре-бекар… И басы должны быть глубже по звуку…

Он качнулся и закрыл глаза. Постояв так несколько секунд, Антон поднес ладонь ко лбу и прошептал:

— И басы должны быть глубже по звуку…

— На простой гитаре это невозможно, — подала голос Маргарита, трясясь, как в лихорадке. — Нарсисо Йепес специально для этого концерта Палау заказывал десятиструнную гитару.

— Что? — спросил он, отняв руки от глаз. — Йепес? В Мадриде я три дня поил его в лучших ресторанах, а он мне так и не показал свою знаменитую десятиструнную гитару.