Зан не торопился. Одевался, осторожно наблюдая за ней, готовый в любой момент остановиться. Он ожидал, что она прикажет ему ехать без одежды или запретит надеть кольчугу. Если бы ей требовалось такое подтверждение его покорности, если бы это хоть немного облегчило ее боль, он бы это сделал не задумываясь.

Лавиния сняла с костра котелок с наполовину выкипевшей похлебкой и выплеснула содержимое на землю.

Ее наверняка все еще тошнило. А он… смертник, который вполне протянет оставшиеся дни до Нордламола и без еды.

Зан задумался, как бы затянуть это путешествие. Если бы они пошли чуть ближе к горам, то можно было надеяться на обвал или разлившуюся речку, но он сам подсказал Лавинии более безопасную дорогу.

Он снова усмехнулся. Нужно было сразу все рассказать. И не помогать с покупкой лошадей. Но он думал, что у него впереди целая жизнь. А теперь остались считанные дни, чтобы вернуть ее расположение. Хотя бы заставить выслушать.

Зан перебирал в голове варианты. Нет. Это был лучший момент. Нельзя было тянуть дольше. Чем позже бы она узнала, тем больнее ей бы было. И тем хуже он бы себя чувствовал.

Обманывать темных эльфиек ему было легко. Он боялся их и ненавидел. Ни одна из них не была к нему добра.

Обманывать Лавинию оказалось сложно, невыносимо. Он смотрел на нее и видел испуганную девочку, что сквозь щели наблюдала, как его отец и Кел сражались с ее отцом.

Тогда она была сильной. Она не кричала, не шевелилась. Поэтому ее не заметили другие. Поэтому Зан знал, что она справится и теперь.

Седлая лошадей он слышал, как Лавиния ходит по поляне кругами. Как зверь по клетке в исступленной ярости, которую не может выпустить. Зан мог бы вложить ей в руку нож и принять каждый её удар, это даже могло бы сработать в его пользу. Ей бы стало стыдно. Позже. Но теперь он знал, что у него мало времени. И восстанавливаясь от ран, ему будет сложнее ее защищать.

Он привычно подал ей руку, чтобы помочь вскочить на коня. Но она фыркнула. Сама подпрыгнула и подтянулась. Неловко, совсем не как леди. Но она ведь и не была леди. Главное, что оказалась в седле.

Зан старался двигаться плавно, предсказуемо, уверенно. Ничем не выдавая своих эмоций. Главное не спугнуть ее. Не дать повода для взрыва. Ей нужно время на горе.

Он ехал позади нее. Привычно следя и за обстановкой, и за Лавинией. Она же, казалось, не видела ничего, не шевелилась, не оборачивались на резкие звуки. Она не замечала, как ветер снимает с нее капюшон, пока уши не начинали синеть. Она смотрела только вперед, с непривычно прямой спиной. Как будто если она позволит себе хоть на мгновение расслабиться, то рассыплется на мелкие осколки. Если ее руки попадали в поле его зрения, то Зан замечал дрожь, которую она пыталась скрыть сжимая поводья сильнее.

На привале она снова отказалась от его помощи. Даже от принесенной воды. Сама пошла и наполнила свою флягу. Её молчание было громче и страшнее любых криков.

Зан привык, что в его жизни нет ничего стабильного и надежного. Отец был его единственной опорой, и потерять его было больно, его жизнь тогда изменилась. Но он был уже взрослым, известным ремесленником, опытным солдатом.

Когда были уничтожена семья, дом и деревня Лавинии – она была ребенком. Она выжила, но вряд ли в ней прежде было столько гнева. И Зан чувствовал причастность к тому, что с ней стало.

Сочувствие к ней мешалось с чувством вины за эту и бесчисленное число других жестоких убийств, совершенных его народом и им самим. Но ради нее Зан держал на лице бесстрастную маску покорности.

Он делал всё, чтобы облегчить ей этот путь, не нарушая ее просьбы о молчании. Не подходя слишком близко, садясь так, чтобы ей не нужно было отворачиваться, чтобы не видеть его. Но не давая забыть, что он рядом.

Ненависть к нему была ее якорем в море боли. Если он лишит её этой ненависти своим раскаянием и заботой, ей не за что будет держаться. Она должна сама отпустить и выплыть.

Вечером она сидела молча, глядя в костер. Не возмутилась, когда он сварил суп, даже приняла из его рук пару кусков вяленого мяса. Но все это было механически. Будто его не было рядом. И Зан понимал, что мыслями она очень далеко.

Когда они легли спать, он устроился подальше от нее, на таком расстоянии, чтобы она могла видеть только его силуэт. Но он отлично видел, что она не спит. Ее взор был устремлен к небу, а по щекам текли слезы. Она не всхлипывала и не дрожала.

Где-то в дали слышалось завывание волка, как отзвук чувства, которое Лавиния не хотела или не могла выразить.

Зану хотелось подойти к ней, лечь рядом, прошептать на ухо какие-то нежности. Или, может, наоборот спровоцировать, заставить снова ударить его. Но он знал, что это не поможет. Не сейчас.

Никакие его слова и действия не могли помочь, пока она не оплачет свои потери и не поймет, что нужно изменить свои планы. Планы, о которых Зан мог лишь гадать. Но он точно знал, что чего бы она не ожидала от Пламени и его жриц, все будет не так, как она хочет.

Он не боялся. Если она положит его на алтарь, значит, это было предрешено и другого пути нет. Но он чувствовал ответственность перед Лавинией. Он сохранил ей жизнь десять лет назад, потому что не понимал зачем они убивают детей и непричастных. И то, что судьба спустя столько лет свела их вместе, значило, что ей снова нужна его помощь.