— Вы презираете своих святых людей, но любите своих лошадей. Ваш народ трудно понять. — Она повернулась и посмотрела назад, на их лагерь: полосы брезента хлестали на горном ветру, их жалкое укрытие на ночь. Она наблюдала, как Уильям борется со своей седельной сумкой, наклонившись против ветра, покачиваясь, идет к шатру.

— Что в той сумке такого драгоценного для него?

— Это дар для вашего Великого хана.

— Золото?

— Нет, не золото. — Он узнал, что монах привез с собой иллюминированную Библию и Псалтирь, а также необходимые регалии своего сана: миссал, стихарь и серебряное кадило. Он охранял их, словно это были величайшие сокровища на земле; особенно Библию, ибо никому за пределами церкви не дозволялось иметь в своем распоряжении ни Ветхий, ни Новый Завет. У самого Жоссерана были лишь бревиарий и часослов.

— Почему он их так охраняет? Если бы мы собирались убить вас за ваши безделушки, мы бы сделали это с большим комфортом еще луну назад.

— Я не знаю, — сказал Жоссеран. — Единственная ценная вещь, что у него есть, — это серебряное кадило.

Она задумчиво кивнула.

— Сомневаюсь, что это сильно впечатлит нашего нового хана. После курултая у него будут горы серебра и золота.

— Уильям надеется впечатлить вашего хана нашей верой.

— Без волшебства? — В ее голосе слышалось недоверие. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, пошатнувшись, падает на лед. — Он и подметальщиков не впечатлит. Это если он вообще доберется до Каракорума, чего я себе представить не могу.

— Ты его недооцениваешь. Он наслаждается своими страданиями так же, как ты — кобыльим молоком. Это его только подстегивает. Он доберется.

— Могу я взглянуть на эту Библию? — внезапно спросила она.

— Об этом нужно просить брата Уильяма.

— И он откажет. Но не откажет, если попросишь ты.

— Я? Он считает меня дьяволом. Мне он ее не даст. Он очень дорожит ею.

— Скажи ему, что это его шанс впечатлить татарскую царевну своей верой.

Жоссеран задумался, какой вес будет иметь этот довод, если Уильям считает ее не татарской царевной, а татарской ведьмой.

— Я сделаю, что смогу.

Он беззастенчиво смотрел на нее. Большая часть ее красоты, или той красоты, что он себе вообразил, была скрыта под мехами. Или нет? Ему было любопытно ее тело, но именно глаза приковывали его взгляд. Когда он смотрел на нее, ему казалось, что он может заглянуть ей в душу.

— Ты и вправду видишь будущее? — спросил он.

— Я вижу многое, иногда настоящее, иногда то, что еще грядет. Я этого не желаю. У меня нет власти над этим даром.

«Дар! — подумал Жоссеран. — Во Франции священники не назвали бы это даром. Они бы вздернули тебя на дыбу, а потом сожгли!»

Внезапно спустилась тьма, оставив их наедине с унылым воем ветра.

— Уже поздно. Я должна проверить стражу. Оставлю тебя заканчивать беседу с твоим конем. Может, позже поделишься с нами его мыслями.

И она, рассмеявшись, ушла.

***

XXXV

Лето на Крышу Мира приходило всего на несколько недель, и так рано весной здесь еще ничего не росло. Был лишь беспокойный, пронизанный снежной горечью ветер, что стонал и роптал час за часом, терзая нервы.

Порой они тащили своих лошадей через сугробы навстречу ураганному ветру, следуя по цепи узких хребтов, что змеились все выше и выше, к отвесному скальному гребню. Воздух здесь был разрежен, и Уильям, казалось, вот-вот рухнет. Лицо его подернулось синевой, а дыхание со свистом вырывалось из груди.

Ветер был неустанным, безжалостным врагом. Жоссеран понял, что из-за него не может ни говорить, ни даже думать. Он молотил их невидимыми кулаками, пытаясь отбросить назад, ярясь на них день за днем.

Однажды днем облака на мгновение рассеялись, и по ту сторону долины они увидели шрамы осыпей и земли цвета печени, вырезанные в сине-белых массивах ледников. Охряная река, извиваясь, словно вена, между селями из сланца и льда, спускалась к лоскутному одеялу тенистых зеленых долин, лежавших, пожалуй, в целой лиге под ними.

Словно смотришь на землю с небес.

Хутулун обернулась в седле, ее шарф хлестал на ветру.

— Видишь, — крикнула она. — Крыша Мира!

Жоссеран никогда не чувствовал себя таким ничтожным. «Вот оно, величие Божье, — подумал он, — Его ширь и мощь. Вот она, первозданная вера».

Здесь, наверху, я далек от того человека, которым себя считал. Каждый день я чувствую, как с меня сдирают еще один кусок, и я становлюсь чужим самому себе. Не связанный больше ни Уставом, ни властью Церкви, я предаюсь таким диким и кощунственным мыслям. Это дикая свобода, которую даровало мне это путешествие.

Он посмотрел на Уильяма, сгорбившегося над своей лошадью, с капюшоном, надвинутым на лицо.

— Мы здесь далеко от Христа! — крикнул он ему.

— Ни один человек не бывает далеко от Христа, тамплиер! — крикнул Уильям, перекрывая рев урагана. — Рука Господня направляет и защищает нас даже здесь!