— Слушай, святоша, я преклоняю колено лишь перед Великим магистром в Акре и ни перед кем другим. Так что не смей мне приказывать!

Уильям схватился за серебряный крест на груди и поднес его к лицу. Он начал читать «Отче наш».

— Что он делает? — спросил Кайду.

— Это молитва о благополучном пути, — солгал Жоссеран.

— У нас свой способ обеспечить благополучный путь, — сказал Кайду и кивнул Хутулун.

Она спешилась и подала знак одной из женщин в толпе у лошадей. Та шагнула вперед, неся деревянное ведро с кобыльим молоком. Хутулун окунула в ведро деревянный ковш, опустилась на колени и окропила землю молоком в дар духам. Затем она поочередно подошла к каждому из всадников и окропила молоком затылок, стремена, а затем и круп их скакунов.

— Еще колдовство, — пробормотал Уильям.

Они выехали из лагеря, направляясь на север. Солнце было холодной медной монетой, уже взошедшей над Крышей Мира; воздух был ледяным, обжигающим легкие. Хутулун повела их направо, в счастливую сторону, а затем они направились на восток, к солнцу. Отсюда, как знал Жоссеран, они вступали в мир, где бывали немногие, даже из торговцев-магометан. Они уходили за грань тьмы, и страх свинцом осел у него в животе.

***

XXXII

Они неслись по равнине вскачь. Он уже почти забыл, как страдал в пути из Алеппо. Через несколько часов Жоссерану показалось, что позвоночник пробил ему макушку. Он посмотрел на Уильяма и увидел, что добрый монах страдает куда больше. Татарские седла были очень узкими, с задранными вверх передней и задней луками, и сделаны из ярко раскрашенного дерева. Они были красивы на вид, но езда на них походила на езду на камне.

Хутулун скакала впереди. Ее собственное седло было покрыто богатым красным бархатом, а передняя лука усыпана драгоценными камнями. На уровне бедер были серебряные заклепки. Он гадал, как она может ездить в таком приспособлении. Должно быть, это сущая мука. Или, может, шелк ее бедер был тверд, как кожа. «Что ж, — угрюмо подумал он, — это одна из тех тайн, ответа на которую я никогда не узнаю».

Они ехали в тени заснеженных гор, через долины, где пробивались почки на тополях и кипарисах, по полям, еще не зазеленевшим после долгой зимы. Здесь люди не жили в юртах; это были казахи и узбеки, обитавшие в квадратных домах с плоскими крышами. Дома были сложены из камня, щели в стенах законопачены соломой, а крыши сделаны из веток, травы и высушенной глины.

Возвышавшиеся впереди серо-белые бастионы казались непреодолимым препятствием: неужели через эти стены из камня и льда и впрямь есть путь?

После двух дней бешеной скачки они углубились в предгорья, через леса грецкого ореха и можжевельника, на высокогорные пастбища, усеянные черными юртами-ульями киргизских пастухов. Некоторые из них уже перегнали свои стада на высокогорные пастбища.

Овцы, пасшиеся на склонах, не походили на овец Прованса. У них были огромные, закрученные рога, некоторые длиной со взрослого человека. Внешне они больше напоминали коз, вот только хвосты у них были странные, жирные, похожие на сковородки из шерсти. Жоссеран видел грозных быков с густой шерстью и массивными рогами, которых татары называли яками.

Они увидели тонкую струйку дыма, поднимавшуюся сквозь сосны, и остановились у одинокой юрты. Снаружи на бамбуковых циновках сушился козий сыр. Они стреножили лошадей, и Хутулун откинула полог шатра, словно он был ее собственным. Они все сели внутри, и пастух-киргиз с женой принесли им козьего молока и немного вяленой баранины. Затем так же внезапно Хутулун подняла их на ноги, и, пробормотав несколько слов благодарности, они снова сели на коней и поехали дальше.

Христианский святой человек рухнул без сил. Он лежал на спине на траве, бормоча свои заклинания в отросшую бороду. Варвар опустился рядом с ним на колени, пытаясь влить ему в рот кумыс из своей седельной сумки. Более неподходящих спутников она никогда не видела.

— Что с ним? — резко спросила она.

— Он измучен.

— Мы едем всего неделю.

— Он не привык к этому.

— Плохо твой Папа выбирает послов.

— Он выбрал его, я полагаю, за его благочестие, а не за умение держаться в седле.

— Это очевидно. — Она нетерпеливо поежилась в седле. Отец, конечно, оказал ей честь, назначив провожатой этих послов, но, по правде говоря, от этой чести она бы отказалась. Она боялась этого огненного человека и его ворона. В своих снах она летала в будущее и видела там мрачные письмена их судьбы.

— Мы должны ехать дальше.

— Мы ехали все утро, — возразил Жоссеран.

— Если мы будем так останавливаться, то никогда не доберемся. Этот твой шаман — слабак.

Уильям с трудом сел.

— Мы должны ехать сейчас? — В его голосе была скорее покорность, чем протест.

Жоссеран кивнул.

— Похоже, времени на отдых нет.

— Тогда Бог даст нам силы сделать то, что мы должны. — Он схватил Жоссерана за руку и, спотыкаясь, поднялся на ноги. Их пони были привязаны к ближайшему фисташковому дереву. Лошадь Уильяма переступила с ноги на ногу, все еще с подозрением относясь к странному запаху этого чужеземца; и когда она почувствовала шлепок руки Уильяма по своему крупу, она в ужасе встала на дыбы и так сильно дернула повод, что он лопнул. Она поскакала прочь, впечатав Уильяма в землю.