— Пхи! В этом нет славы! — повторил Магон где-то подслушанную фразу. — Римляне — это другое дело!

— Можешь также стать жрецом…

— Нет! Жрецом буду я! — поспешно заявил младший, Гамилькар. — Я буду ходить в красном одеянии, отращу, о, вот такую бороду и буду приказывать Магону!

Мысль об огромной, завитой бороде на этом круглом, розовом личике рассмешила Элиссар, но не успела она ничего ответить, как в атриум тихо вошла рабыня.

— Великая жрица Танит, святейшая и пречистая Лабиту, желает говорить с тобой, Баалат! — прошептала она, подобострастно склонившись.

Элиссар недовольно нахмурилась. Эту рабыню она почему-то инстинктивно не любила. Она даже, хоть и делала это редко и неохотно, просила мужа убрать ее из дома, продать или отослать в какие-нибудь мастерские. Ее коробила угодливость, назойливая лесть, липкий, скользкий, преувеличенно приглушенный голос.

— Попроси досточтимую жрицу войти и проводи ее в перистиль. А сама останешься здесь, с детьми!

— С радостью и гордостью исполню, Баалат! Для меня честь хотя бы на миг присмотреть за сынами Карт Хадашта, надеждой и счастьем города!

— Не смей их так называть! Запрещаю! — резко прервала ее Элиссар. — Введи досточтимую Лабиту!

— Отврати от меня гнев твой, Баалат! Глупые, но искренние слова исходят из переполненного волнением сердца…

— Довольно! Иди! — гневно махнула рукой Элиссар. Она с облегчением отметила, что мальчики, словно и не слышав слов рабыни, снова вернулись к своей игре. Но Нееру все же нужно убрать. Ей не следует находиться рядом с детьми.

Элиссар взглянула в зеркало, поправила волосы и медленно прошла в перистиль, куда как раз через другой проход Неера вводила жрицу. Они поздоровались почти сердечно, ибо Элиссар знала, что именно несгибаемой и жертвенной позиции Лабиту город обязан значительной долей того порыва и упорства, что проявил карфагенский народ, обычно переменчивый, легко воспламеняющийся, но и столь же быстро впадающий в уныние. «Уставшие потомки великих прадедов», как однажды назвал их Лестерос.

Лабиту села по приглашению хозяйки дома и, прежде чем заговорить, зорко огляделась, словно желая убедиться, что их никто не подслушает.

Она явно ходила вокруг да около. Сначала долго и подробно рассказывала о стрижке волос женщинами. Что воодушевление огромно и повсеместно, сверх всяких ожиданий. Хотя не обходится и без происшествий, чего, впрочем, и следовало ожидать. Какой-то отец, ярый приверженец старых законов, чуть не убил дочь прямо в храме. Стража едва оттащила его, а девушка, боясь возвращаться домой, осталась при святилище. Но как простая служанка, не гедешот! Лабиту особо это подчеркнула, очевидно, хорошо зная взгляды Элиссар.

Некоторые дамы из первейших родов открыто протестуют. Какая-нибудь Абигайль или Лаодика нарочито вызывающе появляются в открытых лектиках, искусно причесанные, дабы все видели богатство их волос. Жена Седьяфона объявила, что не впустит в свой дом коротко стриженную женщину. Дочь Абдмелькарта, младшую, Мителлу, забросали грязью и нечистотами, когда она выкрикнула что-то презрительное и оскорбительное толпе перед храмом. Какой-то девушке остригли волосы силой! Множество их вырвали! Это возмутительно, но… зачем они провоцируют возбужденную толпу?

Есть и те, кто подстрекает намеренно. Те, кто утверждает, что позор наших дев и жен, как они называют жертву волосами, навлечет на нас еще больший гнев богов и приведет город к гибели.

— Я знаю. Жрецы Молоха, — тихо прервала ее Элиссар.

— Да. Есть и другие, но те шепчут и подстрекают усерднее всех. Говорят… говорят, они и впрямь боятся гнева этого страшного божества за обман, который они совершили при последнем жертвоприношении детей.

— Это правда. Это было отвратительно!

— Этот обман или сама жертва? — тихо спросила жрица.

— Ты знаешь, святейшая, что я думаю о некоторых наших обрядах, — спокойно ответила Элиссар.

— Знаю. И потому я пришла к тебе, достопочтенная. Ибо… выслушай меня терпеливо и благосклонно, о Элиссар, первая женщина Карт Хадашта!

Видя, что жена вождя вскинулась, жрица поспешно добавила:

— Так было всегда, хоть я и знаю, что ты не любишь это слышать. И тем более так сейчас, когда большинство наших дам либо покинуло город, либо сидит тихо, ожидая вместе с мужьями, пока народ забудет их подлость. Ты одна, достопочтенная, осталась той, кого все признают первой из женщин! Единственной, чей голос и суд много значат и решают!

— Зачем ты говоришь мне это, святейшая? Ты знаешь, я не люблю таких слов!

— О Элиссар, близится, как мне кажется, время, когда тебе все же придется высказаться. И в деле великом и важном!

— О чем ты? Я все еще не понимаю!

Лабиту на мгновение замялась. Она сделала вид, что поправляет квеф на волосах, чтобы опустить взгляд на мозаику пола. И заговорила тихо, медленно, обдуманно:

— Жрецы Молоха хотят отвлечь внимание людей от той, подложной, жертвы. Они хотят… ну, они хотят, чтобы народ поверил в гнев богов и невозможность обороны, но чтобы вина пала на кого-то другого. Они распространяют слухи, что это Танит оскорблена и гневается! Обвиняют, что, верно, одна из жриц утратила девственность! Они хотят… хотят потребовать, чтобы, согласно обычаю, чистота жриц была удостоверена достойнейшими матронами города. А это значит — тобой, достопочтенная Элиссар!