Его узнавали, то тут, то там раздавались крики, какая-то девушка бросила охапку цветов, и весть о его появлении понеслась по улицам, опережая вождя:

— Гасдрубал! Рошеш шалишим Гасдрубал идет от порта к стенам!

Весть долетела и до огромной кузницы Седьяфона, и когда Гасдрубал миновал улочку, на которой она находилась, ему внезапно преградила путь толпа людей. Все были одеты лишь в эксомисы или набедренные повязки, все опаленные, покрытые сажей, такие грязные, что трудно было различить цвет их кожи. Они опустились на колени на мостовую и моляще простерли руки к вождю.

Гасдрубал остановился. Многолетняя привычка военачальника в первом порыве велела ему отогнать эту грязную толпу. Но он вспомнил о новых обычаях и сдержался. Сквозь грязь и сажу он разглядел на лицах коленопреклоненных то тут, то там клеймо — знак рабства, и гневно спросил:

— Что это за люди и чего они хотят?

Ответил жрец Биготон, который незаметно присоединился к скромной свите, сопровождавшей вождя.

— Это оружейники, рабы, которые хотят просить тебя, вождь…

— О чем?

— Благоволи их выслушать. О, этот, кажется, говорит по-пунийски.

— Хорошо, пусть говорит.

Раб внезапно встал. Он принял красивую воинскую осанку, сделал движение, словно ударяя рукоятью меча о щит. Он заговорил на удивление смело:

— Великий вождь Карфагена! Мы благодарим богов, что ты соизволил взглянуть на нас и остановиться. Ибо уже много дней мы мечтаем об этом счастье.

— Чего ты хочешь? И от чьего имени говоришь?

— От имени этих моих товарищей. А о чем я осмеливаюсь просить? О, вождь, мы, рабы, знаем, что происходит. Мы знаем, что Карфаген готовится к битве с Римом. Я скажу как есть, что на сердце. Никто из нас не любит Карфаген, но еще больше мы ненавидим Рим. А значит…

— Кто ты и кем был? — Гасдрубалу понравилась осанка, смелая речь, открытое лицо раба.

— Зовут меня Гонкитос. Я македонянин. Я был лохагосом. Меня взяли в плен, продали вам, и вот уже пять лет я лишь кую оружие, вместо того чтобы им владеть.

— А эти, другие? — Гасдрубал указал на остальных рабов, все еще стоявших на коленях.

Гонкитос поспешно ответил:

— Такие же, как я. Здесь греки, македоняне, италики, галлы, иберы, лузитаны. Все проданы римлянами в рабство, все ненавидят Рим, как гарпий, кабиров или фурий.

— Чего вы хотите?

— Господин, ненависть во сто крат умножает силы. Даруй нам свободу и оружие, и не будет синтагмы, равной нашей. А таких, как мы, в городе много. Бывших воинов, готовых в любую минуту на все.

Гасдрубал задумался. Действительно, бывшие рабы, освобожденные и вооруженные, — это было бы готовое войско, тогда как добровольцев нужно еще долго и мучительно обучать. Но это рискованно. Отряды из вооруженных рабов? Не хуже ли это наемников? Нет, ведь они сами просятся на службу. За свободу. Вот именно. Но как это провести по закону?

Жрец Биготон, казалось, читал мысли вождя, ибо подошел ближе и шепнул:

— Вождь, нынешним владельцам можно заплатить.

— А если они не захотят продать этих людей?

— Будут должны, если ты издашь такой закон.

Гасдрубал гневно нахмурил брови и резко обратился к жрецу:

— Хочешь ли ты этим сказать, Биготон, что я могу издавать законы, посягающие на святыню собственности?

— Можешь, вождь.

— Вот как? А если я объявлю, что сокровища храмов нужны городу?

— Завтра ты получил бы все золото. Великая жрица, пречистая Лабиту, и так уже повелела нам, жрецам, собрать что можно и тебе, господин, отнести. Прикажешь — отнесем даже священные сосуды, даже великую чашу, на которой покоится священный Абаддир.

— А если я прикажу, чтобы ваши жрицы отдавались солдатам?

— Они исполнят это, а богиня решит, смогут ли они после этого жить.

Гасдрубал изумленно взглянул на него.

— Так ты говоришь, что я могу этих людей освободить и принять в войско?

— Ты можешь в Карт Хадаште все, — спокойно ответил жрец. — Можешь, и, несомненно, сделаешь это. Ты велел забрать на нужды города все запасы дерева, канатов, железа, бронзы, можешь и освободить рабов.

Он наклонился к его уху и прошептал:

— Но я осмелюсь посоветовать тебе, господин, не освобождать их сразу. Пообещать, что свободу получит тот, кто отличится. И… и приставить к ним женщин. На тех же правах.

— Зачем?

Жрец слегка улыбнулся.

— Всегда лучше знать, о чем будут говорить в этих отрядах. А этих женщин, если позволишь, — приставлю я.