Тяжело дыша, она взглянула на Векеля, который смотрел на все это с изумлением.

— Ты в порядке?

— В порядке. — Утирая мокрые от слез щеки, он подошел к съежившемуся Ольвиру. — «Нет» значит «нет», — сказал Векель.

— Что он сделал? — потребовал я ответа.

— Он хотел лечь с тобой, — по-женски проницательно ответила Асхильд.

— Что-то вроде того, — подтвердил Векель, обводя губы длинным ногтем.

Меня захлестнули понимание и отвращение.

— И когда ты отказал, он напал на тебя?

Кивок.

Недоумевая, как мужчина, предпочитающий мужчин, мог напасть на своего же, я пнул Ольвира еще несколько раз. Он не защищался.

— Еще раз тронешь моего друга, — сказал я ему, — и я перережу тебе глотку.

Кровожадные слова для юнца, который ни разу не проливал крови, но я был серьезен как никогда.

— А до этого, — сказала Асхильд, сама пнув его, — я отрежу твой член и засуну тебе в глотку.

Мы оставили его там, этого нидинга. Он не посмел пойти за нами, по крайней мере, пока мы не вернулись в поселение.

— Он наврет отцу, — сказал Векель. — Скажет, что это я его соблазнял.

— Неважно, — твердо ответил я. — Мы застали его, когда он избивал тебя до полусмерти. Ты ему и в подметки не годишься. Он получил по заслугам.

— Отец нас поддержит, — сказала Асхильд.

Векель поочередно посмотрел на каждого из нас.

— Вы хорошие друзья. Спасибо вам.

Когда я вернулся к месту, где торговал Эгиль, Ольвира и след простыл. Я яростно сторговался и купил амулет с вороном. Я продел его в кожаный шнурок и повесил на шею. Всеми богами клянусь, это было прекрасное чувство. Я ощутил прилив сил, словно сам Один смотрел на меня.

Больше неприятностей не было, и в тот же день Эгиль отбыл, не сказав ни слова жалобы. Я считал, и остальные со мной согласились, что Ольвир ничего не рассказал, вероятно, из страха, что Векель поведает правду. Как говорится, брось дерьмом в стену — что-нибудь да прилипнет. Ольвир не хотел даже намека на то, что у него есть наклонности рагра. Среди ирландцев это было приемлемо, но не среди норманнов.

Векель всегда интересовался миром духов и всем таинственным, но я думаю, что случай с Ольвиром помог ему выбрать свой жизненный путь. Он не говорил мне об этом, но вскоре после этого ушел с витки, который время от времени бывал в Линн Дуахайлле. Он вернулся три года спустя, совершенно другим человеком. Если раньше он был просто непохожим на других, то теперь стал странным. Его женственность стала еще более явной: он подводил глаза, носил женские ожерелья и серебряный браслет, с которого свисали крошечные серебряные стульчики; говорил он высоким, певучим голосом. Показательно, что мало кто отпускал насмешки или шутил по поводу его внешности. Одного взгляда на его железный посох, знак провидца, было достаточно, чтобы напугать большинство. И в следующий раз, когда Ольвир вернулся с Эгилем, он обходил Векеля за версту.

Я относился к Векелю с некоторой настороженностью, но он по-прежнему был моим другом. В конце концов, я знал его с тех пор, как мы были сопливыми мальчишками. Мы все делали вместе: воровали свежеиспеченный хлеб, рыли в песке ловушки, чтобы поймать рыбу в отлив, объедались ежевикой и яблоками. Правда, были времена, когда наши пути расходились — например, когда он хотел сидеть у могил, чтобы общаться с мертвыми, или когда я бегал за девчонками, — но это не мешало нам быть ближе, чем родня. Я сильно по нему скучал, когда его не было, и теперь, когда он вернулся, его странности не могли встать между нами. Векель не признавался ни в каких сожалениях, но даже он не мог скрыть радости в глазах при нашей первой встрече. Он и потом искал со мной встречи каждый день, что еще больше радовало мое сердце.

Еще одно событие, ярко выделявшееся на фоне серой повседневности, произошло одной осенью, когда вечера стали совсем короткими. Последние ягоды ежевики поблескивали росой в колючих зарослях, скот обрастал зимней шерстью, а грачи болтали и сплетничали друг с другом на еще покрытых листвой верхушках деревьев. Я прогулялся по берегу и, ничего не найдя, замерзший, возвращался в поселение. Мечтая о жаре кузницы, я направился туда, а не в длинный дом. Но вместо того, чтобы застать отца за работой, как я ожидал, я увидел его тихо сидящим на своем старом трехногом табурете.

Он молчал.

Я подошел к горну и протянул руки к огню, наслаждаясь теплом.

— Ты ударил по пальцу?

Я едва заметил, как он раз качнул головой.

«Что-то не так», — подумал я.

— Отец, ты не заболел?

Он снова медленно покачал головой.

Я вгляделся и с ужасом понял, что его плечи содрогаются: он плакал. Крепкий, немногословный, он плакал на моей памяти лишь однажды — когда мы хоронили мать. Забыв о пробиравшем до костей холоде, я пересек разделявшее нас пространство. Оставалось лишь протянуть руку и дотронуться до него.

Но это расстояние казалось бескрайним, как до звезд.

— Финн? — донесся сдавленный горем хрип.

— Я здесь, отец. — Моя рука поднялась, замерла над его плечом, но я так и не смог ее опустить. Отец всегда был сильным, оплотом, на котором держалась наша семья. Эта слабость выбила меня из колеи, потрясла до глубины души. — Я здесь, — только и смог выговорить я.

— Отец? — донесся из длинного дома голос Асхильд.

Он не ответил.

Моя рука опустилась, но я все еще стоял рядом, когда вошла сестра. Одного взгляда ей хватило: она опустилась на колени перед отцом, положила одну руку ему на колено, а другой коснулась лица.