Торжествующий вопль, и вот уже копье нависло надо мной, острием метя прямо в мой полный ужаса глаз. Я вслепую рубанул в сторону бородатой секирой. Должно быть, со мной была одна из валькирий, потому что лезвие вгрызлось глубоко. Во что — я не знал, но воин закричал и позабыл о том, чтобы насадить меня на вертел, словно поросенка. Настала его очередь спотыкаться, и это дало мне миг, чтобы вскочить на ноги. Яйца сжались в ожидании, что в спину мне ударит другое копье или меч. Однако я успел подняться и увидел развороченное бедро воина. Среди кровоточащих мышц белела кость — он был калекой. Я избавил его от мучений.

Следующим я убил раненого, который был так занят, пытаясь вытащить стрелу из правой руки, что не заметил, как моя бородатая секира обрушилась на него. Двое воинов, один в кольчуге, напали на меня вместе, и мне пришлось туго. Если бы не моя собственная кольчуга, я был бы тяжело ранен. Но они зарвались и стали небрежны. Я подцепил щит кольчужника бородой секиры, притянул к себе и тут же, змеиным движением, рубанул вниз. Я перерубил один из его ремней на щите и повредил другой. Щит обвис, и воин остался беззащитен перед следующим ударом — косым замахом, который раздробил ему руку. С разинутым ртом, хрипло дыша, он стал легкой добычей. Бородатая секира снова впилась в плоть.

Спутник кольчужника атаковал. Его копье насквозь пробило мой щит, и острие ударило меня в грудь. Силы удара уже не хватило, чтобы пробить кольчугу. Его владелец изо всех сил дернул копье на себя. Оно не поддавалось, но рывком он потянул меня вперед. Не в силах высвободить руку из ремней щита, я принялся молотить его секирой. Первый удар он поймал на щит, и второй тоже, но, одновременно пытаясь высвободить свое копье, он не предвидел моего следующего хода. Я сменил угол и ударил сбоку. Бородатая секира вонзилась чуть ниже ребер, прорезав брюшную стенку и застряв в позвоночнике. Я отпустил ее и выхватил сакс.

Мне пришлось бросить и щит, с торчащим в нем копьем. Теперь меня защищала только кольчуга да, по сути, большой нож для потрошения рыбы. У всех моих врагов были копья или мечи. Воин неподалеку заметил это и тут же бросился на меня. Асхильд гордилась бы моим уклоном в сторону, ловким, как ее танцевальные па, и тем, как я превратил его в прыжок вперед. Резкий удар сакса украсил его горло новым, зияющим ртом. Хлынула багровая кровь, глаза его выкатились, он умер.

Отчаянно нуждаясь в щите и ожидая нового противника прежде, чем я успею его найти, я с изумлением понял, что на ногах больше не было ни одного воина. Из моих людей, казалось, тоже никто не пал, и с другой стороны повозок не было слышно звуков боя.

— Кто-нибудь ушел? — крикнул я.

— Отсюда — нет, — отозвалась Торстейн.

— А с этой стороны? — Борьба за выживание поглотила все мое внимание.

— Нет. — В поле зрения появился Лало.

— Остались только возницы. — Векель сделал жест. — Нам повезло, что они не побежали, иначе волы могли бы в панике сойти с дороги.

«Это их не спасет», — подумал я, не давая росткам милосердия пустить корни.

Ближайший ко мне, безбородый юнец, выбрал легкий путь. Спрыгнув со своего места с копьем, он бросился в атаку. Вали Силач увернулся, взмахнул секирой, и звук удара напомнил стук мясницкого тесака о колоду. Остался второй возница. Старше и мудрее, он поднял руки и на ломаном норвежском сказал, что у него есть жена, семья. Он пойдет домой и никогда не скажет ни слова о том, что случилось.

— Как будто он мог бы, — сухо заметил Векель. — Ему бы сунули ноги в огонь, чтобы узнать, что стало с серебром.

— Знаю, — сказала Торстейн и убила его.

Мой первоначальный подсчет оказался неверным. Один из моих воинов был мертв. Потеря была невелика. Раненый в ногу на холме, он держался благодаря Вали, который почти всю дорогу нес его на себе. Удивительно, но единственной другой потерей была Торстейн, получившая порез на лице. Рану нужно было зашить; Векель тут же занялся этим, цокая языком, пока Торстейн морщилась.

— Не двигайся, иначе останется шрам.

— Шрам все равно останется.

Шепотом:

— Ты все равно будешь мне нравиться.

Торстейн сделала вид, что не слышала, как и я.

Я подошел к задней части первой повозки и отдернул тяжелый брезентовый полог. Увиденное мне понравилось: два длинных деревянных сундука, окованных полосами металла, каждый с тяжелым навесным замком.

Осознание масштаба содеянного навалилось на меня, и когда в голове возникла следующая преграда, я рассмеялся.

— Что не так? — Окровавленное лицо Карли Коналссона появилось рядом с моим. Он заглянул внутрь. — Это серебро, или я трехногий пес. Почему ты смеешься?

— У нас не хватит людей, чтобы бродить по округе с целым состоянием в серебре.

— Немного поздно об этом думать, Ворон Бури.

Он был прав, конечно, но это ничуть не помогало.

Я был опрометчив, понял я, опрометчив и горд. Мой бросок костей дал мне две шестерки, но Норны не увели нить моей жизни прочь от опасности. Нет, эти суки сплели их воедино, так же тесно, как мы со Слайне сплетались в объятиях друг друга.