Юлия Юста провела пир Сатурналий на удивление традиционно. Всем управляли ее рабы. Королем Дня был перепуганный мальчик-сапожник с торчащими ушами и царственной демонстрацией прыщей, который храбро размахивал своим мнимым скипетром, но не произносил ни слова. Батальон рабов отдыхал в различных обеденных залах, в том числе несколько смельчаков снаружи на садовых кушетках, где им церемонно прислуживали знатные дамы семьи. Сенатор и я были отправлены быть официантами вина, с бормотанием инструкций, чтобы убедиться, что все потребляемое хорошо полито. Я пошутил с Децимом, что здесь больше рабов, чем я думал; он сказал, что никогда раньше не видел половину из них. Как только он смог сделать это тайком, он планировал традиционную роль мужчины-домохозяина на этом празднике: спрятаться в своем кабинете, пока веселящиеся будут этим заниматься. Я сказал, что, возможно, присоединюсь к нему; Он сказал, что я буду рад, но только если помогу ему забаррикадировать дверь. Мы принялись выбирать вино, которое возьмём с собой. После некоторого вынужденного подчинения рабам, которые с изысканной императорской манерой отдавали нам невыполнимые приказы, обстановка немного успокоилась (рабы теперь были слишком заняты своим непривычным пиром, чтобы что-либо делать, а некоторые страдали от обильной еды). Нам удалось наполнить свои чаши из наполненных компортов. Джулия и Фавония усвоили свою роль подчинённых и сновали взад и вперёд, с удовольствием пытаясь почистить всем обувь.

Клаудия продемонстрировала, какой замечательной матерью она была, позволяя моим настойчивым дочерям с визгом и смехом сновать к ней, чтобы полировать её золотые сандалии. Веледа свысока наблюдала за этим. «Полагаю, даже девушки в ваших племенах так заняты обучением воинов, что у них нет детства».

Клаудия презрительно сказала: «В Риме мы бы сочли разжигание войны чем-то вроде

«Неженственно». «Ваши женщины кажутся довольно слабыми!» — ядовито возразила Веледа. «О, мы, бетикианцы, умеем давать отпор». «Удивительно, что вы позволили захватить вашу страну!» Елена и Джулия разняли их.

Сенатор внёс огромные чаши с орехами. Затем, когда миндаль и фундук полетели в воздух, к нам присоединился нежданный гость. Веселье было в самом разгаре, отчего наступившая тишина стала ещё более драматичной. Счастливые рабы откинулись назад, думая: «Эй-эй! Вот где начинается настоящее веселье!»

В дверном проёме стоял Квинт Камилл Юстин. Он выглядел как обычный сонный сын, только что вернувшийся домой и медленно вспоминавший, как мать трижды сообщала ему о предстоящем ужине в честь Сатумалии. Он жил здесь: никудышный сын дома – мутный взгляд, мятая туника, которую не меняли несколько дней, щетинистый подбородок, небритый ещё дольше, растрёпанные волосы, сутулость и расслабленность. По выражению его лица я догадался, что ему ещё никто не сообщил о визите Веледы. Удивительно, но он выглядел трезвым. К сожалению, и Клавдия, и Веледа выпили довольно много вина.

LXII

На мгновение все застыли, образовав потрясённый треугольник. Юстин был в ужасе; женщины, естественно, отреагировали спокойнее.

Юстин выпрямился. В последний раз Веледа видела его в отполированном до блеска мундире трибуна, на пять лет моложе и свежее во всех отношениях. Теперь же она выглядела ошеломлённой его непринуждённой домашней обстановкой. Он обратился к жрице официально, как уже делал однажды, в глубине её леса. Что бы он ни сказал, мы снова не услышали, потому что он говорил на её кельтском языке.

«Я говорю на вашем языке!» — неизменно упрекала его Веледа с той же гордостью и тем же презрением, с которыми она тогда относилась к нашей партии: космополитическому варвару, выставляющему напоказ бесславных империалистов, которые даже не удосуживаются общаться с теми, на чью территорию они вторглись. Это был хороший трюк, но мне он уже надоел.

Он смотрел на неё, отмечая, насколько она измучена временем, жизнью и отчаянием пленения. Взгляд Веледы был жёстким. Жалость – последнее, что нужно женщине от красивого любовника. Квинт, должно быть, уже и так пытался смириться с тем, что любовь всей его юности обречена на ритуальное убийство на Капитолии. Отвернётся ли он от римского мира – и если да, то совершит ли какую-нибудь глупость? Было видно, как тяжело было обнаружить жрицу здесь, в его доме, слегка покачивающуюся от римского вина в чаше, которую она всё ещё неосознанно сжимала – небольшой серебряный кубок, который Юстин, должно быть, знал с детства, из которого, возможно, сам пил не раз. Он обнаружил её в обществе своих родителей, сестры, жены и маленького ребёнка. Он не знал – или пока не знал – насколько натянутыми были их отношения.

В тишине его маленький сын загукал. «Да, это папа!» — промурлыкала Клавдия, уткнувшись носом в его мягкую головку. Интересно, сказал ли кто-нибудь Квинту, что у него ожидается братик или сестричка? Малыш протянул ручки к отцу. Традиционная золотая булла, подаренная ему дядей Элианом при рождении, покачивалась на мягкой шерсти его крошечной туники. Он был очаровательным, очень привлекательным ребёнком.

Квинт, великий сентименталист, тут же обернулся и улыбнулся. Клавдия с силой ударила в ответ: «Не будем беспокоить папу».

«Папа нас не хочет, дорогая!» Несмотря на то, что она была пьяна, она выполнила один из своих отработанных трюков и отправилась в свое королевство — детскую.

Оказавшись там, некоторые женщины расплакались бы. У Клаудии Руфины был более стойкий характер. Я рассказывал ей о прошлых моментах принятия решений и тревоги; я думал, она просто будет сидеть там одна, тихо ожидая, придёт ли к ней Квинтус. Если бы он это сделал, она бы стала невыносимой – и кто мог бы винить

ее? — но, как и в предыдущие разы, Клаудия будет открыта для переговоров.

Веледа выглядела так, словно теперь знала, что Юстин слишком скован, чтобы отказаться от своего римского наследия. Было ясно, что она об этом думает. Она бросила серебряную чашу на мозаичный пол, а затем, окинув его задумчивым взглядом, тоже выбежала в другую комнату.

Квинтус остался один на один со своей трагедией. Вопрос о том, кого он выберет, больше не стоял. Никто из них не хотел его. Внезапно он сам стал похож на мальчика, потерявшего свой драгоценный волчок из-за более грубых, невоспитанных людей, которые не желали его отдавать. Когда обречённый первым пошёл вслед за Веледой, никто его не остановил. Я подошёл ближе к двустворчатой двери, которую он за ними закрыл, но не стал его прерывать. Квинтус пробыл в комнате лишь недолго. Когда он вышел, он выглядел измученным. Его лицо было искажено страданием, возможно, даже заплакано. Он крепко сжимал в руке какой-то небольшой предмет; я не мог его разглядеть, но узнал свисающие ниточки: она вернула ему амулет из мыльного камня.