«Тебе понравится дом», — добавила Хелена, хихикая, но отказалась объяснить причины.

На следующее утро я отправился в путь на своей взятой взаймы кляче по имени Кабриола. Должно быть, это имя ей дали очень давно. Думаю, животное хотело стать ботаником. Рысь для него была неторопливым шагом, настолько медленным, что позволяло ему тщательно осматривать каждый пучок травы по пути.

Поместье Лициния Руфия находилось относительно близко, если ехать на моей лошади, но не так близко, как мне бы хотелось. Главным образом, это объяснялось обширными оливковыми рощами, простиравшимися между землями и принадлежавшими другому владельцу. Марий Оптат предупреждал меня, кто этот владелец: его бывший арендатор, Квинкций Атракт. Я с большим интересом осмотрел владения сенатора. Они были нарочито показными.

После оливковых рощ мне пришлось пересечь льняные поля, сады, виноградники, свинофермы и пшеничные поля.

Когда я наконец добрался до дома, я понял, что имела в виду Елена Юстина: семья запустила поистине амбициозную программу благоустройства. Легко было понять, откуда взялись деньги: проехав ворота с фамилией, выгравированной на колонне, я проехал не меньше пары миль среди древних олив – огромных чудовищ с многочисленными стволами, растущими из оснований огромной окружности. И

Было ясно, что это лишь малая часть поместья.

Я также прошёл мимо рабочей зоны, где располагался не один, а два оливковых пресса. Ещё более важным было то, что в поместье были собственные печи для производства амфор. Участок, простиравшийся до самого берега реки, находился достаточно близко к воде, чтобы можно было доставлять масло по реке в Кордубу, не используя мулов для перевозки. Дорожки поместья были поистине безупречны. Всего печей было пять; рядом с ними на солнце сушились ряды кирпичей, ожидая своей очереди на обжиг.

В помещении, которое строители использовали как склад, я узнал молодого человека, которого рвало у дома Аннеуса. Должно быть, это был внук, как мы и подозревали. На нём была яркая туника с широкими красными и пурпурными полосами – одежда, которая свидетельствовала о том, что его семья может позволить себе самое лучшее. Я видел, как он помогал управляющему решить что-то с плотником, у которого на козлах стояла новая оконная рама. Молодому Руфио едва исполнилось двадцать, и он казался умным, хотя, возможно, ещё не совсем сообразительным. Тем не менее, именно у него были планы дома, его отношения с рабочими казались налаженными, и он излучал уверенность, комментируя план работ.

Я прошел незамеченным и оставил Кабриолу под дубом; не стоило его связывать.

Этот дом поразил меня.

Когда-то это был скромный загородный дом в районе Бетик, подобный тому, что принадлежал Камило: одноэтажное здание с центральным коридором, окружённое несколькими гостиными и личными покоями. Но для людей, которые, очевидно, считали себя новой элитой города, этого уже было недостаточно.

Всё здание было окружено строительными лесами. Крыша была поднята.

Над первым этажом возводился второй этаж. Некоторые стены были снесены, и их традиционная конструкция была заменена римской цементной кладкой, оштукатуренной кирпичом, подобной тем, что он видел перед печами. На фасаде возвели огромный портик с мраморной лестницей и колоннами, доходившими до высоты новой крыши. Коринфский ордер появился в Бетике в полном расцвете. Его капители представляли собой пышные массы великолепно резных листьев аканта…

Хотя один, к сожалению, упал. Он лежал посреди пола, расколовшись надвое. Работы по входу остановились; вероятно, пока каменщики жались в углу, пытаясь придумать хорошее оправдание несчастному случаю. Тем временем весь первый этаж дома расширялся в два-три раза от первоначального размера.

И к моему удивлению, пока шли работы, семья продолжала занимать старое сердце дома.

Когда я спросил о Лицинии Руфии, первой вышла мне навстречу его жена. Она приняла меня в новом вестибюле, где было что-то…

Гигантские картины, изображающие походы Александра Македонского. Когда они появились, мне уже не терпелось выйти и осмотреть огромный сад внутреннего перистиля, который был расширен и из первоначального двора превратился в настоящее чудо с импортными мраморными колоннадами и живыми изгородями в форме львов. За ним я увидел монументальную столовую, всё ещё находившуюся в стадии строительства.

Клаудия Адората была довольно пожилой женщиной, очень стройной. Её седые волосы были разделены пробором посередине и собраны в низкий пучок на затылке, закреплённый хрустальными шпильками. Она была окутана в шафрановое полотно и носила изящное ожерелье из золотой нити, переплетённой агатами, изумрудами и горным хрусталем в замысловатом узоре, напоминающем бабочку.

–Извините за беспорядок!

Она напомнила мне мою мать. Служанки чинно последовали за ней в гулкий атриум, но, увидев, что она выглядит вполне послушной, она хлопнула в ладоши и поспешила обратно к своим станкам. Должно быть, их ткацкие станки были покрыты пылью из здания.

«Мадам, я восхищаюсь вашей смелостью и инициативой!» — сказал я с искренней улыбкой.

Судя по всему, дама понятия не имела, зачем я здесь. Мы упомянули Элене и семью Камиллы, и этого, похоже, было достаточно, чтобы она приняла меня. Она сказала, что её муж сейчас в поместье, но его вызвали. Пока мы ждали, она предложила показать мне ремонт. Я всегда стараюсь быть вежливым с пожилыми дамами, поэтому я любезно ответил, что с удовольствием воспользуюсь возможностью поразмышлять. Обшарпанная квартира, которую мы с Эленой снимали в Риме, была бы для неё совершенно непонятной. Я даже не был уверен, поняла ли она, что я отец ребёнка, которого ждала благородная Элена.

Когда появился Лициний Руфий, мы с его женой сидели у нового пруда (дома, который был похож на поверхностный пруд), обмениваясь садоводческими замечаниями о новых кампанских розах и луковицах вифинских колокольчиков, потягивая тёплое вино из бронзовых кубков, словно старые друзья. Я восхищался пятикомнатной баней со сложной системой отопления, специальным помещением для сухого пара и зоной для упражнений; я хвалил

Черно-белая мозаика, наполовину законченная, но приятная; я позавидовал новой кухонной зоне; я запомнил имя художника, расписывавшего летнюю и зимнюю столовые, и адекватно выразил свое разочарование тем, что не смог увидеть комнаты наверху, поскольку лестница все еще отсутствовала.