— Уже подходим к хижине?

— Надеюсь, да, мы уже порядочно прошли, прежде чем встретили Ивана.

Мышеловчик морщит нос, втягивая ноздрями воздух.

— Меня позабавило, как ты разобралась с этим волком — сначала подралась, потом лапшу ему на уши навешала. Я бы, конечно, обошёлся с ним по-другому, но ты молодец, что взяла дело в свои руки. Уж очень не хотелось мне убивать беднягу.

— Убивать? — Я приподнимаю брови. — Да пока я не отвлекла его рассказом про коготь, ты у меня в кармане прятался и дрожал как осиновый лист.

— Ничего я не прятался. — Мышеловчик встаёт на задние лапки и скалит зубы. — Я прикидывал, насколько он опасен, прежде чем нападать. Я, знаешь ли, без надобности никакую живность не убиваю.

Я стараюсь не прыснуть со смеху, воображая, как бы Мышеловчик сражался с огромным волком.

— И вообще, — Мышеловчик задирает подбородок, — чтоб ты знала, дрожал я вовсе не от страха. Я дрожал от бешенства!

Всё-таки я, не сдержавшись, прыскаю, но делаю вид, будто закашлялась.

Шерсть Мышеловчика топорщится и колет мне шею.

— Ведёшь ты себя из лап вон невежливо. Но так и быть, прощаю. Ты просто ещё не знаешь моих выдающихся охотничьих качеств.

— Не ты ли говорил, что это олень? — Я скашиваю глаза на Мышеловчика.

— Какой ещё олень?

— Такой! Я тебя спросила, что там шумит впереди, и ты сказал, олень. А это был волк.

— Ты просто не расслышала. Я уже указывал тебе, что ты не умеешь слушать как следует.

Мышеловчик проскальзывает обратно мне за воротник и тут же начинает похрапывать.

Вот же досада! Хотела, чтобы Мышеловчик поболтал со мной, пока мы идём, а вместо этого только обидела его. Он переворачивается на другой бок и теперь упирается мне в загривок спинкой. Ну да ладно, чем грызть себя, лучше уж насладиться его успокоительным теплом.

Тропинка узенькая, местами почти невидимая в темноте. Без спичек я не могу зажечь фонарь и теперь до боли в глазах вглядываюсь в кромешную тьму, напрягаю всё внимание, чтобы не сбиться с извилистой тропинки. Кажется, я иду уже много часов, прежде чем тропинка наконец выворачивает из сосняка на открытое место.

В лунном свете на нетронутом снегу хорошо видны следы от саней. Сердце подскакивает от радости — наверное, здесь проехал Анатолий. Интересно, в той ли он сейчас хижине, к которой я иду? То-то он удивится мне! Воображение уже рисует картину, как он пригласит меня отогреться у своего очага, а может быть, даже предложит горячего бульона с хлебом. Может, он подскажет мне, где искать ключики к моему прошлому? Окрылённая надеждами, я прибавляю шаг.

Вскоре я замечаю хижину Анатолия на голой опушке возле крутого склона. Хижина тёмная и холодная, совсем как ночь вокруг. Окошки не светятся, из трубы не вьётся дымок. Ещё не дойдя до двери, я знаю, что Анатолия в хижине нет.

— Как думаешь, где Анатолий хранит запасы налима? — Мышеловчик тут как тут, уселся у меня на плече, пока я отодвигала засов на двери. Замки в Снежном лесу не нужны — деревенские редко когда заходят в эту глушь, зато засовы оберегают жилище от волков и медведей. Толстая деревянная дверь крякает, открываясь. Мышеловчик тут же сбегает вниз по моему локтю и в один прыжок исчезает в непроглядной тьме хижины. Я тоже захожу и плотно закрываю дверь. «Уф-ф-ф!» — выдыхаю с облегчением. Жаль, что Анатолий не здесь, но, по крайней мере, я нашла безопасное место для отдыха. Прислоняюсь спиной к двери, и на меня наваливается такая усталость, что я почти съезжаю на пол. Но надо развести огонь и осмотреть прокушенную Иваном руку.

— Мышеловчик? — зову я, и он тут же карабкается мне на плечо и трогает лапкой мою щёку.

— Что тебе, человечья девочка?

— Хотела убедиться, что ты в порядке.

— Я-то в порядке, жаль, никаким налимом тут и не пахнет. — Мышеловчик недовольно кривит мохнатую мордашку.

— А как насчёт свечей и спичек? — спрашиваю я.

— У печки посмотри.

Мышеловчик указывает носом в сторону печки, и я осторожно иду вперёд, потому что глаза ещё не привыкли к здешней темени. Нахожу свечи, зажигаю и повсюду расставляю их. Глубокие тени в углах исчезают, и хижина наполняется уютным жёлтым светом, отчего мне сразу вспоминается наш с Мамочкой дом. Скоро рассветёт, Мамочка проснётся и обнаружит, что меня нет. Желая отвлечься от грустных мыслей, я оглядываюсь вокруг.

Хижина Анатолия меньше, чем мне запомнилось в детстве, а в остальном ничего тут не переменилось. Везде чистота и порядок, и вещи здесь только самые нужные: горшки и кастрюли, металлический инструмент, деревянные распялки для сушки шкур, горки пуха и меховых шкурок, к потолочным балкам подвешены мешочки с зерном и солью — чтобы мыши не добрались.

В хижине пахнет Анатолием — чаем с лимоном, свежевыпавшим снегом, смолистым дымком от поленьев и чуть слежавшимися мехами. Я глубоко вдыхаю, заполняю лёгкие запахом Анатолия и гадаю, когда он в последний раз наведывался сюда. Поленья и растопка аккуратно сложены в печке, рядом на полу трутница. Мне вдруг кажется, что он ожидал меня, хотя, скорее всего, приготовил всё это для своего следующего прихода сюда.