— Думаю, за час-другой дойдём, — говорю я, надеясь, что права. Я не очень понимаю, как расстояния на карте Анатолия соотносятся с реальными.

— Думаешь? — Мышеловчик во все глаза глядит на меня. — Хочешь сказать, что раньше никогда здесь не бывала?!

— Допустим, бывала, но очень-очень давно.

Пытаюсь вспомнить, когда Мамочка в последний раз брала меня в гости к Анатолию. Мне лет пять было, и я помчалась вслед за птичкой, а Мамочка не могла за мной угнаться и жутко нервничала, что я пропаду. Конечно же, она нашла меня, но уже тогда решила, что лучше держаться подальше от леса, а Анатолий пускай сам навещает нас.

У меня внутри всё сжимается при мысли, что Мамочка проснётся одна-одинёшенька. У неё и так сердце не на месте из-за моих медвежьих ног, а мой побег, боюсь, совсем подкосит её. Я задираю голову и вглядываюсь в кроны деревьев, надеясь на что-нибудь отвлечься. Но угрызения совести такие же приставучие, как голод или жажда, — если уж вцепились в тебя, ничем не отгонишь, и попробуй не заметь их!

Мышеловчик перепрыгивает мне на плечо и отряхивает с лапок снег.

— Ну, раз до его хибары так далеко, разбуди меня, когда дойдём. — Он сбегает по переду моего тулупчика в отороченный мехом карман.

— И кто будет защищать меня?

— В этой части леса никто опасный не водится, — сонно бормочет Мышеловчик и протяжным писклявым зевком даёт понять, что разговор окончен.

Деревья теснее обступают тропу, смыкаются над головой, заслоняют светлую полоску усеянного звёздами неба, и я останавливаюсь, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. «Летучую мышь» зажигать пока не буду — не хочу, чтобы её пшиканье и вонь горелого масла заслоняли от меня звуки и запахи леса.

Только сейчас, когда Мышеловчик умолк, я осознаю, как мало внимания уделяю окружающему лесу. А надо всё время быть начеку, мало ли какие опасности попадутся на пути. Останавливаюсь и затаив дыхание вслушиваюсь. Над головой шуршит хвоя. По ветке прыгает птичка, настороженно замирает, потом улетает прочь. Похрустывает мороз, потрескивают сосульки. Какая-то мелкая живность скребёт по коре коготками, шустро взбегая по стволу. Ночной лес полнится чужими, незнакомыми шорохами. Звуки совсем по-другому, чем я привыкла, проходят сквозь ветви деревьев, громче отдаются в ушах. Всё вокруг словно наэлектризовано страхами и угрозами.

Заставляю себя сделать несколько шагов. Тяжёлые медвежьи ноги и ощущение длинных когтей на их кончиках возвращают мне присутствие духа, и я вспоминаю, что сильна. Даже сильнее, чем прежде. Какие бы опасности ни подстерегали меня в лесу, я не спасую перед ними.

Тропка ведёт в густой сосняк, куда не проникает свет звёзд. Я снова останавливаюсь, вглядываюсь в темноту и пытаюсь нашарить в кармане спички. И еле сдерживаю стон досады, вспомнив, что забыла прихватить их из дома.

И тут впереди меня возникает какое-то движение.

Там что-то крупное.

Оно глухо стукается о ветку, отчего толстый слой снега небольшой лавиной сходит на землю. Мои мышцы звенят от напряжения.

Издали доносится волчий вой, как ножом прорезая ночной воздух, и в то же мгновение сила, которую я только что ощущала в себе, рассыпается на кусочки.

— Мышеловчик, — шепчу я, теребя карман.

— Что, уже пришли? — спрашивает он, даже не шевельнувшись.

Я сглатываю застрявший в горле шершавый ком. Мне легче самой ворочать тяжёлое бревно, чем просить помочь. Я должна быть сильной без всякой посторонней помощи. Снова вглядываюсь в провалы между деревьями, но ни зги не видно.

— Помоги, — наконец выдавливаю я, — посмотри, что там.

— На что смотреть-то?

— Вон, впереди, там что-то шевелится!

Мышеловчик высовывает мордочку из кармана и нюхает воздух.

— Ерунда, олень.

Я облегчённо выдыхаю и делаю шаг вперёд.

На тропинку передо мной выскакивает серый волчище.

При виде волка у меня перехватывает дыхание. Он огромный, я и подумать не могла, что волки бывают такими. Его массивная башка доходит мне до груди, а в плечах он даже шире.

Волк глядит на меня. Пылающие золотом глаза сужены, уши прижаты, из нутра наружу рвётся грозный рык. Кровь стынет у меня в жилах, мышцы сводит.

— Ступай прочь! — рычит мне в лицо волк. — Я Иван Серый Волк, и я здесь хозяин.

На мгновение я вспыхиваю от радости, что понимаю язык волка. Но он ощеривается, показывая длинные поблёскивающие клыки, и от его раскатистого рёва моё сердце испуганно замирает.

Первое, чему меня учили в деревне, раньше, чем читать и писать, — это как себя вести при встрече с волком. Так что я знаю: нельзя смотреть ему в глаза, а нужно нагнуть голову и плавно пятиться восвояси. Но тело, на беду, не слушается меня. Взгляд намертво приклеился к волчьим глазам, мои длинные когти зарылись поглубже в снег, чтобы я крепче держалась на ногах.

— Прочь отсюда, — снова рычит волк. В широкой спине перекатываются могучие мышцы, шерсть на хребте угрожающе дыбится, отчего он кажется ещё больше.

Я выпрямляюсь во весь рост и сверху вниз гляжу на Ивана-Волка. Мне так тяжело далось решение уйти от Мамочки, что сейчас я не отступлю — ни перед волком, ни перед кем другим.

— Прочь с дороги! — изо всей мочи ору я, но Иван не двигается с места, а только наклоняет голову, его страшные клыки блестят в свете луны, и мой голос надламывается.