— Так эта весь Соломянкой зовется, боярин, — не очень смело отозвался один крестьянин, тот что казался постарше всех. — Мы сами оттудова и будем.

— До Лисьего Носа далече? — спросил я.

Наверное, мой говор показался крестьянину не совсем внятным, потому что он наморщился, помолчал немного и затем вскинулся обрадованно.

— Так ты про город говоришь! Если медлить не станете, то вскорости стены его увидите. Мы и сами туда поспешаем. Я бы с охотой проводил, но вы на своих скакунах пораньше нашего поспеете. Вот прямо по этой дороге и езжайте, да никуда с нее не сходите. Где развилки будут, везде выбирайте правый путь. А мы за вами поторопимся. И сами не хотелось бы в чистом поле ночь встретить.

— А что ж вы дома в Соломянке-то не переночуете? — полюбопытствовал я. — А с утра бы в Лисий Нос и отправились.

Крестьянин глянул на меня как-то растеряно, потом покосился на своего спутника, оглянулся на баб за спиной и наконец всплеснул руками:

— Да бог с тобой, княже! — воскликнул он. — Кто же на седмицу решится в Соломянке оставаться?! — он перекрестился. — Весь народ уже загодя в Лисий Нос перебрался, кто-то еще и в пятницу успел уехать. Народ у нас может и не шибко умен, но и не настолько глуп, чтобы на седмицу в Соломянке ночевать!

Нахмурившись, я непонимающе помотал головой.

— Постой… Не пойму я тебя что-то. Ты же только что сказал, что вы и сами из Соломянки. Так отчего ж вы там оставаться боитесь? В родном доме-то?!

Тут в наш разговор влез второй крестьянин, который до этого момента стоял молча и только наминал в руках кургузую шапку.

— О-о-о, да ты, видать, издалека в наши края пожаловал, княже! — нараспев протянул он. — И знать ничего не знаешь о тех делах, что уже с самой весны творятся в наших местах.

— Цыть, Малюта! — прикрикнул на него старший. — Не с тобой сейчас княже разговоры разговаривает про дела наши… А дела нынче такие, что как только снег сошел, да трава на полях-лугах зазеленела, так стала в Соломянке скотина пропадать. Поначалу по ночам прямо из хлевов пропадала. Заглянут хозяева поутру в хлев, а там коровы не хватает, или бычка, или козочки. Поначалу думали, что завелся в веси нашей какой-то воришка, которому у своих же воровать не стыдно. Даже вече большое собрали, где во всеуслышание объявили, что тому, кто таким делом позорным занимается, лучше признаться сейчас и покаяться. Потому как рано или поздно, но народу все станет известно, и тогда плохо придется разбойнику…

— Но никто, понятно дело, не признался! — вставил свое слово нетерпеливый Малюта, за что сразу же получил добрый подзатыльник от притихшей за его спиной бабы — дородной тетки лет тридцати с пухлыми увесистыми ладонями. Жена, должно быть, его.

— Да помолчи ты! — шикнула она на него. — Дай брату старшему высказаться! Игнат всю правду расскажет, потому как у него у самого тогда бычка утянули.

— Так вот, княже, — продолжил старший Игнат, — на вече пообещали тайному разбойнику, что ничего ему не будет, если он покается, мясо вернет и с воровством покончит. Но не тут-то было! Как Малюта уже сказал, никто не признался, и каяться не собирался, а той же ночью сразу из трех амбаров двух коров увели и одну козочку. А на всех воротах следы огромных когтей виднелись, поболее медвежьих будут.

Игнат растопырил пальцы на обеих руках и показал их мне: вот такого размера, мол, когти были. Я понимающе покивал.

— Знатный медведь, матерый.

— Вот только отродясь медведь в Соломянку не захаживал, — продолжил Игнат. — Тех, что поблизости водились, мужики уже давно перебили, а остальной зверь боялся в Соломянку идти. Да и наследил бы медведь сильно. Ограды переломал бы, следы оставил, нашумел… А здесь же все в полной тишине происходило, и без единого следа. А накануне дождь прошел, так перед амбарами грязь сырая была, и там только следы копыт остались. Зато на деревьях за околицей все ветви кишками были увешаны. А под старой березой, что на тропинке к пруду, две коровьи головы лежали и одна козлиная. Вот и ясно тогда нам всем стало, что никакой это не медведь шалит, а самый настоящий вовкулак, который по ночам огромным волком оборачивается, а днем в могиле на кладбище покоится…

— Жуть какая! — сказала Настя, брезгливо морща нос. — Оборотень, что ли?

Игнат, кривясь, пожал плечами.

— Может и оборотень, кто ж его знает? А мы в Соломянке таких вовкулаками кличем. Правда, давненько их в наших места не видывали.

И тут снова не выдержал Малюта, вставил свое слово:

— Старики говорят, лет сто назад последнего осиновым колом прямо в могиле угомонили. Могилу раскапывать принялись, а там земля свежая совсем, как будто только вчерась закопали. Крышку гроба сорвали, а покойник там совсем свеженький лежит, только все пальцы изодраны и в грязи, а губы в крови перепачканы. А кровь та была совсем свежей. Тогда ему осиновый кол прямо в грудь молотом вбили. Да потолще — чтобы он сорваться с него не смог. Гроб снова заколотили, могилу засыпали и камнями завалили, чтобы вовкулак сызнова выбраться на свет белый не смог.

— Обычный вампир, — с пониманием покивала Настя. — А вы говорите, что это вовкулак какой-то.

— Ну, может для вас, боярышня, это дело и обычное, — развел руками Игнат. — А у нас давненько такого не бывало. Отправили мы своего человека к воеводе в Лисий Нос, чтобы он рассказал тому о проблемах наших. Воевода очень заинтересовался и решил самолично прибыть в Соломянку с расследованием. Слава богу, что от Лисьего Носа до Соломянки рукой подать. И приехал он в шестицу точнехонько в полдень. Мы в тот день дочку кузнеца Сваржича хоронили, Марьицу, поскольку померла она от болезни долгой. Иссохла вся, потому как долго ничего не ели и не пила. Ее даже насильно соком ягодным поить пытались, но из нее все сразу назад и выливалось. Вот и померла. Правда, воевода на похороны не попал, он позже из города заявился.