Килашандра держала их над стойкой ладонью вверх. Он поднял брови, ощупывая ладонь сильными, безликими пальцами, раздвигая пальцы, чтобы увидеть отсутствие перепонок от постоянных тренировок, твёрдые мышцы на ладонной стороне ладони и подушечке большого пальца.

«Ты правильно использовал свои руки», — он снова взглянул на Консеру.

Только тогда Киллашандра заметила, что первые два пальца на левой руке Консеры были отрезаны. Обрубки были розовато-белыми, с зажившей плотью, но странной формы. Киллашандра вдруг, отчего её затошнило, осознала, что два отсутствующих пальца регенерируют.

«Если останешься, веди себя тихо. Если уйдешь, не будешь соблазняться. Это займёт два-три часа».

Консера решила уйти, что не произвело положительного впечатления на угрюмого техника. Киллашандра наивно полагала, что настройка катера будет простым делом, но это был утомительный процесс, занимавший несколько дней. Ей пришлось…

Читала вслух для записи голоса скучную распечатку об истории и развитии режущих устройств. Она узнала больше, чем ей было нужно: некоторые из самых сложных механизмов оказались ненадёжными в экстремальных погодных условиях; некогда популярную модель обвинили в высоковольтном разряде, обуглившем труп, увиденный Киллашандрой на Шанкилле. Самый эффективный и надёжный резак, усовершенствованный на основе грубого оригинала Барри Майлки, требовал от пользователя абсолютного слуха. Это было пьезоэлектрическое устройство, преобразующее вокальную ноту и ритм Хрустального Певца в высокочастотные ударные волны на инфразвуковом носителе. Режущая кромка ударной волны была настроена Певицей на доминирующий тон «ударяемой» кристаллической грани.

После настройки на голосовой шаблон инфразвуковое устройство изменить было невозможно.

Изготовление таких резаков было ограничено Гильдией и опять же обеспечивалось компьютерной сборкой, причем кодирование программ было известно только Мастеру Гильдии и его помощнику.

Как и упомянул Консера, техник был темпераментным человеком.

Когда Килашандра читал вслух, он жаловался на различные претензии к Гильдии и её членам. Больше всего его сейчас беспокоила Консера и её просьба о трёхпалой рукоятке: «У Консеры всё равно неловкие руки, и она вечно разжимает хватку». Ещё ему нужно было ещё три недели порыбачить, прежде чем возвращаться к работе. Рыба только начала клевать, и не споёт ли она теперь октаву до мажор.

Она спела довольно много октав в разных тональностях и решила, что бывают зрители и похуже, чем, казалось бы, восприимчивые судьи на прослушивании. Она не пользовалась голосом с того дня, как встретила Каррика; у неё болел живот от вспомогательного тона, и она понимала, что звук резкий.

Когда Консера вошла в комнату, Киллашандра почувствовала огромное облегчение.

«Завтра в то же время. Сделаю слепки всех твоих десяти пальцев». И мужчина бросил лукавый взгляд на Консеру.

Консера поспешно вывела Киллашандру из мастерской и офиса.

«Он любит свои маленькие шутки», — сказала она, проведя меня по одному коридору и выйдя в следующем. «Я просто хотела получить небольшую услугу, чтобы вернуться на стрельбище, не теряя так много времени». Она вошла в комнату с надписью

«Тренировка», — вздохнула она, закрывая дверь и включая свет.

«Всё же», – и она одарила Киллашандру лучезарной улыбкой, скользнув взглядом от прямого контакта, – «мы должны взять твоё обучение под контроль». Она жестом указала Киллашандре на один из полудюжины стульев в комнате, стоявших напротив большого голографического проектора. Она взяла с полки пульт дистанционного управления, затемнив комнату и включив проектор. Перед ними парили крупные буквы правил, положений и заповедей Гильдии. «Ты, может, и пережил переход Майлки, но просто так это не оправишь».

"Туколом – "

«Туколом занимается только базовой информацией, подходящей для любого, кто вступает в Гильдию в любом качестве». В голосе Консеры слышалась нотка злобы. «Теперь вам придётся специализироваться, повторять и повторять». Консера вздохнула. «Нам всем приходится», — добавила она, и в её голосе слышалось терпеливое смирение. «Если это хоть как-то вас утешит, я бы сделала это сама, и мне всегда было гораздо легче объяснить, чем запомнить». Её голос смягчился. «Вы услышите, как даже самые старые певцы бормочут правила и ограничения каждый вечер в зале Общин. Конечно, вы никогда не оцените это упражнение, пока оно не станет жизненно важным! Когда вы достигнете этого момента, вы не вспомните, откуда вы знаете, что делаете. Потому что именно тогда вы действительно ничего больше не знаете».

Несмотря на убедительный тон Консеры, Киллашандра сочла эти доводы лицемерными. Не имея выбора учебной программы или преподавателя, Киллашандра принялась заучивать правила, касающиеся работы с исками, лиц, предъявляющих иски, вмешательства в иски, возмещения ущерба и наказания, штрафов и множества других правил, в которых она не видела необходимости, поскольку они были очевидны любому здравомыслящему человеку.

Вернувшись в уединение своих покоев, к аномалиям своих настенных экранов, она связалась с лазаретом и узнала, что Римбол слаб, но сохранил все свои чувства. Шиллон, Бортон и Джезерей были в удовлетворительном состоянии, в прямом смысле этого слова. Киллашандре также удалось извлечь из данных тот факт, что раненые певцы, такие как Консера и Борелла, взяли на себя роль наставника из-за предполагаемой премии. Это объясняло злобные замечания и двусмысленные позы.

На следующее утро, когда Консера проверяла сестру на понимание каждого раздела предметов предыдущего дня, у Киллашандры возникло ощущение, что Консера молча цитировала параграфы и разделы всего на один шаг впереди своей ученицы.

День прошёл в неуютной обстановке в мастерской рыбака, где делали слепки её рук. Рыбак ворчал, что ему пришлось сделать сотни слепков за всю жизнь Сингера. Он сказал ей, что ей не следует жаловаться ему на волдыри от хватов – недуг, который, по его словам, на самом деле был вызван работой мышц, в которой он не виноват.