Когда я просыпаюсь в следующий раз, он лежит рядом со мной. Вытягивает свое длинное тело, разбуженный светом из окна. Я протягиваю руку и осторожно глажу его по спине, чувствую под пальцами жесткие чешуйки. Он стал огромным, больше меня. Я осторожно касаюсь его головы, и он поворачивается, реагируя на движение, пробует языком воздух.

— Я знаю, куда мне нужно поехать, — шепчу я. — Я должна съездить к единственному человеку, который способен совершить нечто подобное. Мне так страшно…

Я пытаюсь вдохнуть, борюсь с тошнотой, которая поднимается во мне при мысли о том, что мне нужно сделать. Я всегда была уверена, что никогда этого не сделаю, если я и не сомневалась в чем-то, то именно в этом. Но выбора у меня больше нет.

На кухне Ингвар моет посуду. Из колонок гремит музыка. Я постукиваю по дверному косяку, и он оборачивается ко мне.

— Кофе в кофейнике.

Он кивает на голубой кофейник на столе. Я достаю из серванта чашку.

— Ты сегодня дома?

— Мне нужно кое-что развезти, но во второй половине дня буду дома. Дверь оставлю открытой, так что приходи и уходи, когда захочешь. — Он замолкает. — Если тебе нужна помощь с… чем-нибудь, то я вернусь и с удовольствием помогу тебе. Только скажи.

По спине пробегают мурашки. Я вспоминаю тот вечер, когда здесь был Патрик. И как Ингвар разговаривал с ним, будто ничего не случилось. Не говоря уж о том жутком дне, когда он позвонил мне и разыграл эпилептический припадок. Ингвару доверять нельзя. Я здесь по единственной причине: этот дом, эта квартира что-то значат.

— Мне не нужна помощь, — говорю я.

Усевшись в машину, я прикрываю глаза и вижу, как с неба вместо снега падает пепел. Может, сегодня случится конец света и ничего уже будет не нужно, и мне не придется ехать туда. В животе, в самой его глубине, все сжимается в комок, но я все-таки начинаю движение. Выезжаю на длинную дорогу, ведущую туда, к городу. Возможно, сегодня случится конец света. По улицам потечет кровь, на землю упадет метеорит… В скандинавской мифологии говорится, что во время конца света Змей Мидгарда, Ёрмундганд, выйдет из океана и проползет по всем землям и полям. Мне кажется, я вижу, как своим мощным телом он стирает с лица земли дома, фермы и учреждения. В конце света будет уже неважно, нашла я Ибен или нет и что именно с ней приключилось. Все мы будем страдать.

Выезжая на шоссе, я прибавляю скорость. В середине дня ехать по этим дорогам очень приятно. Проезжаю мимо футбольного стадиона; когда я отсюда уехала, его только открыли. Еду дальше к Муа, сворачиваю к Суле. С того вечера я его не видела. Чувствую, как от мысли о его ледяном взгляде все тело начинает дрожать от страха.

Я сворачиваю на обочину, перевожу дыхание. Сердце колотится о ребра. Закрываю глаза и представляю себе Змея Мидгарда, проползающего по этому шоссе, сбрасывающего с дороги все машины. У него еще есть время. Я отправляю запрос во вселенную, но, когда открываю глаза, передо мной по-прежнему шоссе, по которому знай себе мчатся по своим делам машины.

Дом стоит на пригорке, недалеко от причала, куда пристает маленький паром до Олесунна. Паркуясь, я чувствую тошноту и жалею, что не позавтракала. Выхожу из машины и смотрю на дом. Подхожу к входной двери. Таблички с именем Шейе возле звонка нет; видимо, теперь у них новая система домофонов. Я высчитываю нужный этаж. Держу кнопку достаточно долго, хотя тело разрывается от нежелания делать это.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Вечер за окном был окрашен в мерцающий синий — раз, два, три, вот и ночь. Где-то далеко бурчали голоса — какая-то передача по радио. Я сидел на табуретке в чужой гостиной; сосед предоставил ее в распоряжение полиции. Они привели меня сюда, когда поняли, что я родственник. На плечи мне накинули плед, словно пациенту в шоковом состоянии, но я его снял. На самом деле, мне было холодно. Телу было холодно, а лицо горело, будто огонь все еще сидел у меня в голове, в глазах, в мозгу.

Когда я в последний раз подходил к окну, чтобы посмотреть на дом, вместо него остался лишь черный пустой каркас, похожий на сгоревшего паука. Вода, которой пожарные продолжали его заливать, превращалась в серый плотный дым. Она мне позвонила. За полтора часа до того, как я примчался сюда, она мне позвонила. Какое же отчаяние билось в ее голосе! Может, это знак, что ее там не было? Ведь тогда она позвонила бы пожарным, а не мне? Может, она сейчас в отчаянии, но где-то не здесь? Может, то, из-за чего она впала в отчаяние, уже прошло; может, это какая-то ерунда, над которой мы вместе посмеемся, когда встретимся? Ее ведь там нет. Может, случилось то, о чем мы все время слышим, — люди, которые должны были быть на месте происшествия, но по какой-то случайности их там не оказалось? Сели не на тот автобус, замешкались по дороге, забыли что-то и очень вовремя вернулись… Такое же все время происходит, это совершенно обычная ситуация.

Конечно, все равно это трагедия. Дом сгорел, все вещи — тоже. Картины, которые Анита нарисовала за все эти годы и которые заполняли ее сгоревшую мастерскую. Все стены были увешаны рисунками и набросками — она ведь была такой талантливой… Недостаточно, чтобы зарабатывать этим на жизнь, это правда, но очень талантливой. А теперь все сгорело, совсем все. Трагедия… Но если она окажется живой, то нарисует новые.

Когда Анита бросила изучать маркетинг — а за обучение я отвалил немалые бабки — и решила стать художницей, я пришел в ярость. Она все еще не понимала, как глупо идти по жизни без постоянного источника дохода. Она хорошо рисовала, но это можно делать в свободное от прибыльной работы время. А Ингрид, конечно, ее поддержала. Последний раз, когда я ее видел, она с таким упоением рассказывала, какая талантливая у нас дочь, как замечательно, что у нее есть Бирк, в его лофте она сможет воплотить свою мечту о мастерской… Так что я стал тем самым несправедливым отцом, который пытается укротить огонь в душе своей дочери, который хочет превратить его из костра на Иванов день в спокойно тлеющий уголек.