На стене над кроватью когда-то висел плакат. Зеленая змея, обвивающая ветку дерева. Голова змеи была повернута ко мне, так что мы практически смотрели друг другу в глаза. Этот плакат по вечерам составлял мне компанию. Я лежала на кровати и изучала его; мне казалось, что мы разговариваем. Когда Патрик чего-то хотел от меня по ночам, именно змея мне помогала. Я поглядывала на нее и видела, что она улыбается мне. Она говорила мне, что боль пройдет, как проходят плохие сны. Что она заботится обо мне. И если я захочу, мы сбежим вместе. Она — со своего плаката, а я — из своего тела. И поиграем.

На стене, где висел плакат со змеей, теперь фотография лилии. Она стерла все следы.

Один ли Патрик виноват? Он был одиноким подростком, его захлестывали гормоны, а той, что должна была научить нас быть людьми, рядом не было. И если Ибен забрал именно он, я даже не знаю, что сделаю. Тогда и этой тоже не жить.

Я закрыла за собой дверь и пошла в коридор.

— Где ты была в прошлую пятницу? — спросила я, обуваясь.

— Когда она пропала? Ты думаешь, я…

— Ответь на вопрос.

Она закатила глаза.

— Я получила работу на пароме Сулесунн, в кафе. И была там весь день. Я так расстроилась, когда узнала, что ты потеряла дочь… Надеюсь, они ее найдут, Сара.

— Меня зовут Мариам, — бормочу я, направляясь к двери.

— Да, да.

Она делает несколько нерешительных шагов ко мне, но останавливается. Понимает, что я не хочу, чтобы она приближалась. Не верю, что она не знала о происходящем в этом доме. Просто решила не обращать внимания.

— Ко мне приходил мужчина, — говорит она, когда я протискиваюсь мимо нее. — В конце весны. Я говорила об этом полиции. Пожилой, я его никогда раньше не видела. Он спрашивал о тебе, показывал мне фотографию. Разозлился, когда я не захотела отвечать. Я испугалась, поэтому захлопнула дверь у него перед носом.

Я останавливаюсь у двери.

— Пожилой?

— Широкие плечи, седые волосы, высокий.

Я благодарю ее за информацию. В этом доме я больше ни секунды не выдержу.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Я обнял Ингрид впервые за последние десять лет. Объятие было долгим; оно напомнило мне, что когда-то мы были женаты, были надежной гаванью друг для друга. От ее слез моя рубашка намокла. Я же пока плакать не мог — похоже, пожар высушил мои слезные каналы. Глаза горели, сухие, как пустыня.

Через секунду Ингрид колотила меня кулаками по груди.

— Она звонила тебе, — рыдала она. — Она звонила тебе, а ты не ответил!

И тут отказали ноги. Они подогнулись подо мной, и я начал падать, как тряпичная кукла. Стоявший за спиной у Ингрид Бирк подхватил меня под руку и потянул наверх.

— Отпусти меня к чертовой матери! — выдохнул я.

Вцепившись в подлокотник дивана, поднялся, сел. Мне пришлось взять себя руками за колени, чтобы поставить ноги на место. Лицо Ингрид было таким же бледным, как в тот день, когда пятилетняя Анита угодила в больницу, только черты его заострились еще больше. Ее муж, конечно, остался в машине — этот трус всегда держался на расстоянии, когда происходило что-то серьезное. Например, когда транспортная компания выносила мебель Ингрид из некогда нашего с ней общего дома. Не говоря уж о тех моментах, когда нам нужно было встретиться, чтобы обсудить что-то связанное с Анитой. Он оставался в машине, или сидел в соседней комнате, или вообще находился где-то в другом месте. Все его соображения по поводу Аниты мне передавали либо она сама, либо бывшая жена. Он никогда не поддерживал Ингрид, не обнимал ее. Был просто тенью. И ради этого парня она меня бросила… Видимо, в те времена дела наши были совсем плохи, намного хуже, чем я себе представлял.

— Мне нужно туда, — сказал Бирк, показав на коридор. — Они хотят со мной поговорить.

Он ушел. Ингрид закрыла лицо руками и громко зарыдала.

— Я не понимаю… Я просто не понимаю…

Чаще всего родственники — и жертв насилия, и самоубийц, и преступников — говорят именно эту фразу: «Я не понимаю». Это обычная реакция. Люди не могут соотнести трагедию с тем портретом члена их семьи, который есть у них в голове, — светлого, живого, здорового человека. До сегодняшнего дня я понимал все это лишь теоретически. Я ощутил что-то подобное, когда умерли мои родители, но все же не совсем то. Я вообще ничего не понимал. Я хорошо представлял себе, как именно выглядит труп женщины в только что сгоревшем доме. Но не мог включить в этот сценарий свою дочь. Не говоря уж об Авроре. Девочка сгорела вместе с матерью. Я не понимаю, как такое могло произойти…

— По телефону она говорила с таким отчаянием в голосе, — сказал я. — Как только я ее услышал, то сразу же понял: что-то случилось. Но ведь не сходится. Если бы произошел пожар, она позвонила бы пожарным, выбралась бы из дома…

— Зачем она позвонила тебе? — спросила Ингрид. — Почему не мне? Я не понимаю.

Я вздохнул, пытаясь отогнать мысли о том, каково это — вдыхать едкий плотный дым.

— Кто-то желал ей зла? — спросил я. — Ты знаешь? Кто-то мог желать ей зла?

Ингрид уставилась на меня.

— Ты хочешь сказать, что ее убили? — Она снова зарыдала. — Нет, Руе. У меня нет сил с тобой говорить. Ты, черт возьми…

Перед глазами у меня тут же возникла одна из наших последних семейных ссор. «Тебя интересуют только наркоманы и угонщики машин, а до меня и дочери тебе дела нет, — сказала тогда она. — Ты уделял бы нам гораздо больше внимания, если б нас убили, — тогда первым примчался бы на место преступления». После чего махнула рукой и сбила со стола вазу. Та прокатилась по паркету и остановилась возле двери. Водой залило всю комнату, и нам пришлось прервать ссору, чтобы вытереть пол.