– Как скажешь. Собирайся, Вик. Прошу. Тебе отдохнуть надо и мне, наверное, тоже. Я несколько суток не сплю, - смотрит исподлобья.
– Просто факт, Вик. Не претензия. По сути, тот трындец, который я сейчас разгребаю - это все последствия моих давних поступков.

С этим и не поспоришь.

Мы покидаем вечеринку, которая к тому времени превращается вообще во что-то слишком разнузданное и грязное. Вижу парочки, которые зажимаются по углам, без стеснений, а кое-где даже трио, и они уже приступили, тьфу…

Евгений перехватывает мой взгляд, объяснив:

– Типично мажорские вечеринки. Все друг с другом перетрахаются, а потом разъезжаются чинно. Теперь ты понимаешь, почему я должен был находиться рядом?

– Да ты просто Бэтмен!
– не удержалась я от колкости.

Евгений хмыкает:

– Буду считать, что это комплимент.

По пути мы заехали в травматологию. Мне зашили порезы, наложили несколько швов. Клиника частная, лишних вопросов никто задавать не стал.

К концу поездки я вымоталась так, что даже уснула на заднем сиденье.

Приезжаю к себе в квартиру, сразу рухнула на кровать, в одежде, не переодеваясь.

Сон глубокий и длительный. Я понимаю, что уже светло за окном, когда просыпаюсь, но встаю лишь затем, чтобы закрыть шторы и снова лечь спать.

Просыпаюсь от настойчивого телефонного звонка и удивленно смотрю на экран: звонит Милана.

Дочь.

Отвечаю не сразу.

После третьего звонка окончательно просыпаюсь и только потом подношу телефон к уху.

– Алло.

– Привет, мам. Как ты?

– Тебя отец попросил мне позвонить?
– сбиваю я ее чрезмерно дружелюбный и приторный настрой.

– Что? Мам…

– Если ты считаешь, что если он вернулся в Россию, то это обязывает тебя с нами общаться, то зря. У твоей мамы все по-старому, ни денег для тебя, ни связей. Так что зря ты мне сейчас звонишь. Пока!

Я сбрасываю звонок и нет, мне не стыдно.

Она перезванивает.

– Какая муха тебя укусила?!
– кричит со слезами.
– С тобой невозможно общаться стало.

– А с тобой противно, - отвечаю я, выпустив, наконец, обиду, которая меня сжирала больше года.
– Да, противно. Продалась за деньги отцу, только его навещала, лгала мне, а теперь корчишь из себя хорошую дочу? Не стоит! Живи, как жила!

– Вот поэтому я с тобой и не хотела общаться! Ты меня винишь! Винишь! А что мне было делать? Вы развелись! Вы с отцом! Не я… Вы для меня оба остались родителями! И, знаешь, это хуже не бывает, когда приходится выбирать сторону!

– Ну, ты и выбрала, - говорю, зло усмехаясь.

Мне самой от себя тошно. Противно, во что превратилась моя боль - в сплошной черный гной, который больше не удержать внутри, он вырывается наружу уродливыми комками, злыми словами, агрессией на родную дочь.

А я ведь на руках ее держала и не могла наслушаться, как она дышит.

Что с нами стало? Со всеми нами…

Теперь я вижу в ней врага, предателя!

– Ты и выбрала, так что теперь плачешься, м? Сыто и вкусно на денежки отца живется, зачем тебе неудачница-мама? Бай-бай, доча.

В ответ я слышу только ее рев и истеричные всхлипывания.

– Я не знала, что ты меня за этот выбор возненавидишь! Я всего лишь не хотела отказываться от того места, куда мечтала поступить учиться, - оправдывается она.
– И да, я тебе редко звоню, не приезжала! Потому что чувствовала от тебя холод и осуждение, а теперь… Теперь ты меня ненавидишь, мама! За что?!

– Возненавидь меня в ответ, - предлагаю ей.
– Сразу полегчает.

– Тебе сейчас легко?
– плача, спрашивает она.
– Легко ненавидеть? Если да, то я… Больше тебе не звоню.

– Не звони. Но не перекладывай на меня ответственность. Ты не будешь звонить, потому что тебе самой так удобнее, просто закрыть глаза.

– Ну, что я должна была сделать, мам? Возненавидеть его? Так ведь это он тебе изменил, не мне… Он для меня так и остался отцом! И он пообещал, что ничего не изменится, что мы будем семьей. Но он не справился, не смог, и ты… Не захотела идти ему навстречу, а теперь винишь меня. Неужели было бы лучше, если бы я осталась рядом и тихо возненавидела вас обоих за упущенные возможности?