— Зато теперь все обратили, — заметила я, имея в виду не только нашу семью, но и весь отдел безопасности нового континента. Представлю, как им пришлось попотеть, отыскивая тот самый дом для сеньоры Бертрандло.

— Угу, — выдохнул отец, присаживаясь в кресло. А затем просящее произнес: — Хелли, доченька, приготовь что-нибудь поесть.

Я лишь кивнула и направилась на кухню. Готовить я любила. Особенно мне удавались яды, но и обычный супчик получался тоже ничего.

А если при этом к кипящей кастрюле не подпускать папу или братца — то и вовсе замечательный. Потому как мужчины семейства Бертрандо были органически не приспособлены создавать что-то вкусное. Только уничтожать. И хорошо если в себя. А то ведь и просто могли пересолить, слишком наперчить или зажарить до состояния углей из костра преисподней.

О том же, что нужно для того же самого жаркого, папа с братом имели весьма пространное, исключительно теоретическое представление. Но зато очень многословное. И если спросить Нара, например, что нужно, чтобы сладить капустный суп, он начнет махать руками через голову, будто я ослепла и оглохла, и орать про капусту, ребрышки и навар.

А ведь каждая хозяйка знает, что важнее всего в любом супе не продукт. Важнее всего тот, кто его делал. Вкусный обед могут сделать хорошими только умелые руки. Женские. Не знают мужчины нашей семьи, как капусточку ножиком в соломку рубить, как лучок шинковать, как мясцо опускать в кипяток. А про бульон — и вовсе молчу. Мама его делала отменно! У нее всегда получался не бульон, а чистое здоровье. Настоящая животворящая вода. Когда папа его ел — потом несколько дней питался лишь воспоминаниями о нем.

Но самое главное в любом блюде — это даже не рецепт, не ритуалы, а то с каким настроем готовить…

Вот последнего у меня сегодня было — хоть отбавляй. Да все только паскудное. Потому как мечтала я об обеде, а случилось… ничего. Потому как в кухне ничего съестного не было — это и понятно. Но опустела и наша корзина, в которой я рассчитывала раздобыть сыр, колбасу, хлеб и, конечно, сухую лапшу! Но как выяснилось, все это испарилось из плетенки и конденсировалось, как выяснилось, в луженом желудке братца.

— А что?! — оправдательно возопил он. — Я молодой, растушуй организм. — Мне нужны калории!

— А еще тебе нужны физические нагрузки! — парировала я, вручая младшему пустую тару. — Сходи в ближайший магазин, купи продуктов.

— Доченька, не отправляй Нара одного, — донеслось из подвала. — А то он опять так купит, что вместо сдачи принесет вдвое больше денег, а к ним — еще и полно еды. А мне потом лечи продавца от заикания. Причем бесплатно!

— Поняла, проще самой, — проворчала я и едва слышно добавила: — Почему в нашей семье «приготовь перекусить» и «сходи в лес, убей медведя» — это синонимы?

— Ладно, я с тобой, — отозвался братец, натягивая башмаки. — Ты же полную корзину сама не утащишь?

Я не стала уточнять, что денег на полную у меня и нет. Но по итогу Нар спустя полчаса занес в дом плетенку доверху набитую припасами. Что удивительно, он даже ничего не спер с прилавков. Лишь безвозмездно позаимствовал пару клубочков нервов у местных лавочников. А все потому, что мелкий убийственно (в смысле убивая напрочь психику продавцов) торговался. Да так, что хозяин мясного магазинчика был готов отдать пару ребрышек Нару даром, лишь бы тот отстал.

— А можно еще и печеночки? — поинтересовался братец.

— Нет! — рявкнул взбешенный торговец.

— Почему?

— Потому что ты, паршивец, у меня в ней сидишь, — рявкнул лавочник.

— А я думал, что запал вам в сердце, раз вы от доброй души дали мне их, — и мелкий продемонстрировал два свиных ребра, широко улыбаясь.

— Нар, доброта душевная и желание придушить — это немного не одно и то же, — шикнула я на братца, и тихонько попыталась оттеснить его от прилавка, тактично намекая каблуком, которым наступила на его ботинок, что нам пора делать ноги от этого бородатого мужика в окровавленном фартуке и с тесаком в руке.

Все же злить того, у кого в руках оружие — плохая примета. Братец, кажется, это понял, и мы, спешно попрощавшись, ушли.

— Вот видишь, а ты говорила, что денег не хватит, — уже когда мы оказались на улице, заявил мелкий. — Дорминар Бертрандо всегда прокормит свою семью.

— И опозорит, — добавила я.

— Это уже издержки, — фыркнул братец, и мы направились домой, где я приготовила обед, хотя, судя по закату за окном, — уже ужин.

Когда я разложила куски горячего открытого пирога с сыром и колбасой, папа, попробовавший еду первым, застонал от удовольствия:

— Хэлл, тебе нельзя так хорошо печь пейцзу! Все сразу поймут, что мы не из южных земель. Там так хорошо ее не умеют готовить.

— Не переживай, я добавила туда лук и чеснок — заверила я папу. — Северяне Изначальных земель, кладут, их, кажется, во все… А еще хрен.

— Тогда понятно, почему драконы, которые только тут, на севере и обитают, — огнедышащие… Если есть один лук, хрен и чеснок, изо рта пойдет дымок.

Мама улыбнулась папиной шутке, братец тоже. А я вот вспомнила сегодняшнего дракона и мне стало не до веселья. Надеюсь, я с ним больше никогда не встречусь…