Мы задаем себе вопросы, на которые не существует ответа. Эта реальность мертва, а иной нам не предоставлено. День за днем я прохожу улицы этого города, день за днем пробираюсь сквозь лабиринт в самую гущу — ЧЕГО?

Если б я знал…

Солнечные блики пляшут на клинке зазубренного ножа, холодного и острого. Так выглядит смерть или ее подобие. Возможно. У нее много масок, и все ей идут.

Очередная улица, вьющаяся маленькими торнадо пыль, пепел и песок. Дебри сознания, переплетения слов, клубки смысла — здесь все так. Очередные сутки пути, до дрожи в коленях. Я иду, поглощая себя.

Иногда появляется незримый собеседник: или Человек-с-головой-Быка, или Тропарь-без-глаз, я веду с ними неосмысленные диалоги. Вроде:

— Какой курс жизни на сегодня, братец?

— Это неконвертируемая валюта. Большинство выбирает смерть.

— Ага…

И так — до бесконечности. Не то чтобы обозначился тренд, но совокупность событий и слов — она рождает такое качество реальности.

Говорят, чума за пределами города наступает, подобравшись к нему вплотную, теперь очаги фиксируются даже здесь, в тени Зиккурата. Это гонит людей от окраин к центру — в самую гущу — ЧЕГО?

— Собственных иллюзий, — подсказывает мне Незримый.

— Ага. Так их там и ждут.

— Ты там тоже не особо нужен…

Такие дела. Я бегу от чумы вместе со всеми, как и все — в никуда. По лабиринту — навстречу Зиккурату, где кровавые жрецы, возможно, имеют вакцину. Возможно, у них есть ответы на мои вопросы. Хочется верить.

— Вера — страшный яд. Она сжигает изнутри. Подменяет реальность, как шулер крапленые карты — подсовывает ее суррогат. Красивую картинку вместо тысяч и тысяч гниющих трупов. Когда уходит жизнь — тебе остается смерть, ее ледяной поток, наполняющий немеющее тело, уносящий дух в иные реальности… Когда уходит вера — тебе не остается ничего. Совсем. Одна звенящая пустота. И Ее Величество Боль.

Но у меня нет ничего и сейчас. Боль пронзает меня изнутри. Как и тысячи безответных вопросов.

Я встречаю толпу беженцев на одной из площадей. Они выглядят тяжелобольными. Изнутри их пожирает страх. Над их головами клубятся облака слов, превращенных в гнилые испарения полушепота:

— По новостям на «Первом» сказали, что ВВП за прошлый год вырос втрое…

— Юных неонацистов осудили на пожизненные сроки.

— Он устал, он хочет уйти.

— Купи себе игуану, мы все хотим уйти…

— Когда все это кончится?

Вопросы, выкристаллизованные на поверхности, словно соль на дне чашки с испаренной жидкостью. Они преследуют нас днем, скользя позади легкими тенями, они караулят нас ночью, сгущаясь в сумерках, обретая свинцовую предопределенность. Эти вопросы разрушительны, они же — источник чумы.

— Что ждет нас в конце лабиринта?

— Ты действительно хочешь это знать?

Я боюсь это знать.

Новые горизонты — Песнь 3. Куплет 2

Дождь раскинулся по улице сырой паутиной, обернув собой дома, троллейбусы и людей под нелепыми зонтами. Осень наступала по всем фронтам: она шла волной ветра по верхушкам деревьев, свинцовыми тучами со стороны залива, холодной моросью вдоль русла Невы от Ладоги. Петербург погружался в привычное состояние: сонливый, сумбурно-тягучий анабиоз. Кровь замедляла свое движение в венах людей и в железобетонных жилах домов.

Я нырнул в двери первого попавшегося кафе на площади. Внутри было людно и накурено. То, что надо. Найдя взглядом свободный столик возле окна и пробравшись мимо оживленно беседовавших людей, сел за него. Через минуту официантка положила передо мною меню.

Пробежав по нему глазами, я решил для начала выпить кофе. Та же самая официантка принесла мне маленькую чашечку эспрессо с кусочком шоколада. Поблагодарив ее, я поднес чашечку к носу, с упоением вдохнул и сделал небольшой глоток темной горечи.

По стеклу ползли жирные капли влаги, дождь и не думал заканчиваться. Полчаса назад подошла к концу моя рабочая неделя, и я размышлял над тем, как мне провести выходные. Идти домой не хотелось. Не сейчас, по крайней мере. Дома — рутина и скука.

Я пил кофе и наблюдал за людьми, продирающимися сквозь дождь на площади. Куда они спешили? В метро? В снующие туда-сюда неугомонные и неуправляемые маршрутки под водительством приезжих из Средней Азии шоферов? В свои дома-крепости, притихшие под непрекращающимся октябрьским дождем и от того кажущиеся не такими уж и неприступными? Кто их знает.

Было в этом что-то надрывное и трагическое, похожее на побег смертных существ, осознавших тленность своего существования, от неминуемой смерти. Но смерть, как и осень со своим верным спутником — дождем, настигала. Она находила всех и вся, все видящая и все знающая, просчитывающая ход за ходом в этой партии, собственной партии. От нее не убежать…