Я не заметил, как ко мне на скамейку подсел какой-то мужик потрепанного вида, с бутылкой «Охоты Крепкой» в руке. На вид ему было лет сорок. Не опустившийся алкоголик, но видно, что крепко пьющий. Он судорожно глотал из своей бутылки, и я мог уверенно предположить, что у него долгоиграющее похмелье. Одет он был в косуху и потрепанные джинсы. Наверное, какой-нибудь старый рокер, который так и не просек, что Цой умер, СССР распался, а жизнь продолжилась.

Я достал пачку сигарет из кармана, выудил одну штуку и сунул ее в рот. Мой сосед сделал еще один глоток и повернулся ко мне:

— Закурить не найдется?

Я протянул ему пачку, которую еще не успел убрать в карман. Он вытащил сигарету и благодарно кивнул. Достал из кармана косухи зажигалку.

— Здесь живешь? — спросил он.

— Да, неподалеку.

— И я тоже. Всю жизнь на Охте прожил.

— Я недавно. Из другого города приехал.

— Понятно. Меня Серегой зовут.

Я представился.

— Давай, за знакомство, — сказал Серега, — и протянул свою бутылку. Я стукнулся своей бутылкой об его:

— Давай.

Мы выпили, каждый из своей тары. Я докурил и бросил окурок под ноги, вдавив его носком туфли в землю, мусорных урн в парке почему-то не было.

— Выполз вот воздухом подышать, — продолжил Серега, — вчера поддали хорошо, до сих пор плохо.

— Ничего, сейчас полегчает, — я показал на его бутылку.

— Если бы… уже третью пью, а до сих пор мутит. Лучше бы водки.

— С водки уберет сразу, чего хорошего?

— Может, и уберет. Только все равно лучше.

Помолчали.

— А хочешь, я тебе стих расскажу, собственного сочинения? — прервал молчание Серега.

— Валяй, если есть желание.

Я глотнул пива и отметил про себя, что в бутылке его осталось на самом донышке.

Серега откинул голову, нахмурил лоб, что-то вспоминая, и затем изрек:

У Карлсона спиздили мотор,

Когда он спал, уткнувшись мордою в варенье,

Проснувшись, понял: это приговор!

И сделал с крыши шаг без капли сожаленья…

Летя над ржавчиной стокгольмских крыш,

Кричал: прости меня, Малыш!

Надеюсь, что простишь…

Вот так. Стих мне, в общем, понравился. Довольно необычно. Возможно, Серега был не так прост, как показалось мне сначала.

— Хороший стих, — сказал я.

— Единственный нормальный стих, который я написал, — самокритично заключил Серега, — остальные — полное говно.

— Понятно.

— У тебя пиво кончилось?

Я кивнул.

— У меня тоже. Давай скинемся — водки возьмем.

Я прикинул, чем это может закончиться в перспективе. Вообще, пить водку не входило в мои планы. С другой стороны, выпить немного — грамм сто — может, и не помешало бы, настроение располагало. Главное — не напиться, повторения назавтра сегодняшних офисных мучений мне не хотелось.

— Давай, только немного.

В итоге Серега выскреб из карманов лишь железную мелочь, и водку мне пришлось покупать практически целиком на свои. Я взял пол-литра и бутылку лимонада. Сам выпью немного, остальное пусть приговаривает Серега, если захочет, — решил я.

Мы вернулись на скамейку, на которой познакомились. Серега взял у меня бутылку и разлил водку в пластиковые стаканы, которые мы тоже предусмотрительно купили. Я разлил лимонад.

— Давай, за все хорошее, что было и будет, — Серега поднял свой стакан.

— Будем! — наши стаканы стукнулись боками.

Серега тут же опрокинул содержимое стакана в глотку, при этом слегка сморщившись, и уткнулся носом в рукав — видимо, занюхать. Я выпил в два глотка и сразу запил лимонадом. Водка была так себе.

— Ядреная, зараза, — сказал приободрившийся Серега, когда оторвал свое лицо от рукава.

— Нормальная.

— Да уж, бывало и одеколон пили, так что в самый раз, — Серега сделал движение рукой, — дай закурить?

Я протянул ему сигарету и закурил сам. Тепло от водки расползлось по пищеводу.

— Как там твое стихотворение, самое лучшее? Не расскажешь еще? — спросил я Серегу.

— Отчего же, — и Серега повторил свой опус про Карлсона. При повторном прослушивании стихотворение мне понравилось еще больше, чем в первый раз; в нем при всей его простоте присутствовала определенная емкость, тонкое наполнение: при желании там можно было найти множество тем, от банального пьянства с последующим самоубийством до разочарования в жизни после безрезультатных поисков ее смысла. Не знаю, какой месседж вкладывал в него сам автор, но подумать было над чем.