Шрифт:
Глубокой ночью, не докончив письма, Сагатов вышел из дома в сад. Тучи разошлись, и на синем ясном небе сверкали звезды.
Саха сидел на скамейке и думал об отце. Написанное в ЦК партии письмо показалось ему неубедительным и даже фальшивым. Какое дело революции до Жунуса, если он ушел от своего народа! Если он не с нами, значит, против нас. Стоит ли оправдывать отца боевыми заслугами шестнадцатого года? Сейчас он поступает как предатель, и нечего его жалеть.
Саха почувствовал, как в его душе все больше и больше нарастает глухая ненависть к отцу. Бросить семью, родной аул, уйти к басмачам...
Сагатов возвратился домой, собрал исписанные листки и сжег их в печке.
Глава тридцать третья
Тлеубай приехал в Узун-Агач в полдень.
Подъезжая к аулу, он сразу заметил перемены. Кажется, тот же аул, те же юрты, расположенные кольцом с кутаном посередине. Вон в кутане натянуты привязи
для ягнят, дымит жер-ошак. Все как будто по-старому, как и было, но...
Тлеубай задержал свой взгляд на центральной юрте. Над ее куполом развевался красный флаг. Он придержал лошадь. Вот это уже новое...
Из пятистворчатой юрты слышались звонкие веселые голоса. Женский смех переплетался с мужским. Ясно, жизнь здесь течет по-иному. Еще недавно веселье разрешалось вечером и ночью, а днем только в большие праздники.
Тлеубай не спеша слез с коня, отряхнул с себя пыль и зашагал в сторону большой юрты. Здесь его встретил Бакен, приехавший из Айна-Куля. Он не узнал безбородого Тлеубая.
— О, это ты, Бакен! — приветствовал Тлеубай друга.
— Неужели Тлеке? — изумленный Бакен бросился обнимать неожиданного гостя.
— Ты откуда?
— Я из Айна-Куля.
— А ты?
— Из города.
— Почему сразу не приехал в аул?
— Приеду обязательно! Где тут люди?
— Я их сам ищу.
— Как продвигается дележка земли?
— Трудно.
— Вот как! — воскликнул Тлеубай и, схватив Бакена за локоть, затащил в пустую юрту и усадил рядом.— Ну, рассказывай по порядку.
— Комиссия закончила предварительную подготовку,— начал Бакен, стараясь уместить под себя длинные ноги.— Готовы списки, кому землю дадим, у кого ее отберем. А землемер еще не приступил.
— Дальше!
Тлеубай вынул из папки листок бумаги и карандаш.
— Но то, что мы опасались, Тлеке, случилось: казахи-бедняки не хотят жить в домах кулаков...
— Почему?
— Боятся. Спекулянт Бозтай встретил Кеще, племянника Нашена, и сказал ему: «В Кастек на житье лучше не приезжай! Станичники собираются зарезать тех, кто переедет к ним. Надо выселить всех русских, тогда другое дело». Видали, куда он гнет?
— А как сам Кеше смотрит на это?
— А что Кеше! Сразу рассказал всем в ауле. И сам уперся. Не хочет переезжать. Или вот еще был случай. Два станичника поймали в лесу Токея и предупредили! «Передай своим, если кто позарится на нашу землю и дома, не миновать тому смерти». Ну, вы же знаете Токе! Человек с характером. Кинулся с топором на них. Те на попятный, пытались обратить все в шутку...
— Токей знает их в лицо?
— В том-то и дело, что не знает. Чужие. Не кастекские...
Тлеубай выглянул за дверь. Дождь перестал. Они вышли из юрты.
— Боятся у нас сейчас в ауле,— продолжал Бакен — Не спят по ночам. Опять ждут пожара. Поочередно дежурят и молодые и старые. В Узун-Агаче спокойнее — здесь рядом милиция. А у нас?
Тлеубай насупил брови и, положив руку на плечо Бакена, сказал:
— Поезжай сейчас в Кастек, объяви на завтра собрание бедняков. Утвердим список и приступим к дележке. Нечего тянуть. А я приеду завтра утром.
Они попрощались и расстались.
...Здание школы в Касгеке было переполнено. Приехали казахи из соседних аулов. Люди сидели на партах, многие толпились в коридоре, курили, перебрасывались шутками. Говорили по-казахски и по-русски.
— Здорово, тамыр!
— Ей, Иван, твой табак бар?
— Ты смотри, что делается, это же Кеще?
— Где?
— Вон идет с Токеем!
— Куда он лезет?
— Кто?
Тыртышный!
— Что? Он тоже записался в бедняки?
— Ха-ха...
Пробираясь сквозь толпу, в класс вошли Тлеубай, Вера Павловна, Бакен, землемер Фальковский. Тишина установилась не сразу.
Вера Павловна открыла собрание и предоставила слово Цун-ва-Зо. Он рассказал, для чего собралась беднота. Надо возвратить казахам землю, насильно захваченную кулаками в шестнадцатом году.
Бакен широко раскрыл глаза, увидев Тыртышного, сидевшего возле дверей. Кто допустил кулака? В списке бедняков, имеющих право участвовать в собрании, его не было.
Бакен сказал по-русски с сильным казахским акцентом: