Он отдал команду. Магический круг, вытатуированный на коже много месяцев назад в подвале дома магистра Шварц, вспыхнул под кожей невидимым для посторонних глаз огнём. Лео чувствовал его жар, чувствовал, как линии узора наливаются силой, как раскрывается канал между ним и тем, что лежало вокруг — неподвижное, остывающее, ждущее.

Обращение к павшим. Не заклинание в привычном понимании — некромантия вообще плохо укладывалась в рамки академической магии. Скорее приглашение. Просьба. Приказ.

Встаньте. Вы все еще нужны. Встаньте. Вы не отдали все свои долги, ваши души уже на том свете, в Вечном Покое Архангела или в Преисподней, но ваши тела… все еще нужны.

Лапы демона обрушились вниз — и остановились в дюйме от лица Бенедикты. Рука, отразившая удар, была уже мёртвой. Это была рука капитана Вернера.

Серая кожа, пальцы, сжимающие древко копья с силой, которой никогда не бывает у живых людей, потому что живые берегут свои мышцы и сухожилия, а мёртвым беречь уже нечего. Левая рука. Потому что правой у этого тела больше не было — демон оторвал её два часа назад, в самом начале боя. Потому что обломком кости правой — он упирался в древко, не давая сдвинуть его с места… прием, который не смог бы выполнить ни один живой человек, не потеряв сознание от боли.

Он стоял между тварью и женщиной, которая пыталась его спасти. Он не говорил, потому что мёртвые не говорят. Не кричал «Барра!», как кричал при жизни, поднимая боевой дух своих солдат. Он держал древко копья, принимая на него чудовищную силу демонического удара — молча, неподвижно, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. А потом, когда тварь на мгновение замешкалась, он ударил сам — остриём копья прямо в узел, в то самое место, где сходились сшитые тела, куда он сам учил бить своих солдат.

Он знал, куда целиться. Он сам обнаружил эту слабость и теперь мертвец, который когда-то был капитаном — тоже знал это.

Бенедикта отшатнулась назад, споткнулась о чьё-то тело и едва не упала. Её глаза — огромные, неверящие, полные ужаса, какого Лео не видел в них даже когда демон заносил над ней лапы — метнулись к лицу капитана. Вернер не повернулся к ней, потому что мёртвые не отвлекаются на живых. У них есть только приказ и цель, а всё остальное перестаёт иметь значение.

Вокруг поднимались другие. Некоторые рывком, как капитан, некоторые — медленно, тяжело, словно продираясь сквозь невидимую преграду между смертью и подобием жизни. Солдат с располосованной грудью, тот самый, что умер на руках у Бенедикты, пока она шептала ему слова надежды, оторвал спину от залитой кровью земли и сел, а потом начал подниматься на ноги. Лейтенант с проломленной кирасой, тот, что командовал после ранения Вернера, перекатился на бок и упёрся руками в стекло. Ещё один солдат, ещё, ещё — они поднимались один за другим, с разных сторон, с разными ранами, но с одинаково пустыми глазами.

Они не стонали и не кричали, потому что боль — это для живых. Просто вставали, находили оружие — своё или чужое, какое попадалось под руку — и шли туда, куда направлял их Лео.

Пятнадцать тел. Двадцать. Он чувствовал каждого из них, как человек чувствует пальцы на собственной руке — не нужно смотреть, чтобы знать, где они находятся и что делают.

Живые солдаты — те, что ещё оставались на ногах — отшатнулись в стороны, ломая остатки строя. Кто-то выронил копьё, и оно с дребезжащим звуком покатилось по стеклянной земле. Кто-то начал молиться, быстро и сбивчиво бормоча слова, которые должны были защитить от зла. Кто-то просто стоял и смотрел, не в силах поверить собственным глазам.

— Что за… — начал один из солдат, но голос сорвался на хрип, и он не закончил. Мертвецы прошли сквозь толпу живых — мимо, не задевая, не обращая внимания, словно тех не существовало вовсе — и молча ударили в демонов, которые всё ещё кружили вокруг разрушенного строя.

Вернер еще раз ударил наконечником копья обгоревшую тварь, ту самую, что пыталась убить Бенедикту. Копьё входило в узел снова и снова — раз, другой, третий — с монотонностью кузнечного молота. Мёртвый капитан не уставал, потому что усталость — это для живых. Не боялся, потому что страх — это тоже для живых. Не отступал, потому что инстинкт самосохранения умер вместе с ним два часа назад. Копье сломалось, и Вернер ударил в узел острым обломком, оставил его там и подобрал еще одно с земли. Туда же вонзились другие копья — молча, сосредоточенно.

Демон попытался отмахнуться от назойливого противника и содрал Вернеру половину лица одним ударом когтистой лапы. Капитан даже не замедлился, хотя теперь с его черепа свисали лоскуты кожи, и обнажённая кость белела в свете безжалостного солнца Пустошей. Он продолжил бить — в узел.

Тварь развалилась на части, и эти части уже не срослись. Остальные мертвецы работали так же — молча, методично, неостановимо, как машины. Они не защищались и не уклонялись от ударов, потому что защита — это для тех, кто хочет выжить. Просто шли вперёд и били в узлы, раз за разом, пока демоны не разваливались на части.

Один из мертвецов — тот самый солдат с располосованной грудью, которого Лео видел умирающим на руках у Бенедикты — потерял правую руку, когда демон оторвал её одним движением, словно крыло мухе. Солдат даже не замедлился: левой рукой он подобрал копьё павшего товарища и продолжил идти вперёд.

Лео стоял в центре побоища, закрыв глаза, потому что так было легче концентрироваться. Мертвецы ненавидят живых, так говорят все учебники, но они врут. У мертвецов на самом деле нет ненависти. Они слушаются приказов, а еще обычно делают то, что делали при жизни. Домохозяйка будет убираться в доме. Жрица любви — продемонстрирует свое тело. Моряк начнет проверять такелаж. Вот только… никого не интересовали домохозяйки и моряки. Впрочем даже домохозяйке можно послать мысленный импульс с командой убивать, но у нее это не получится так эффективно как у людей, которые всю свою сознательную жизнь посвятили тому, чтобы научиться делать это как можно лучше.