Недалеко от моей улицы я встречаю почтальона; он на велосипеде, в униформе и держится молодцом, хотя события стремительно катятся к тому, что почтовое отделение здесь закроют. На багажнике у него сумка. Он звонит в звонок и радостно машет мне, проезжая мимо. Почтальон всегда звонит дважды, а вот машет только один раз.

Идет дождь, а я еду на машине вглубь фьорда. Слушаю, как капли лупят по крыше машины, и пытаюсь запомнить их звучание. Рядом со мной на переднем сиденье новая записная книжка. Она по-прежнему доставляет мне мало радости — только постоянно напоминает о той, потерявшейся. Как будто с ее утратой все созвучия для меня померкли. По вечерам я порой пытаюсь припомнить мотивы из нее и вбить в нотную программу в компьютере, но у меня пока не получается. Из памяти все выплывает в каком-то искаженном виде. Никто так и не позвонил и не сообщил, что нашел записную книжку у скамейки в лесу, и я уже не надеюсь, что это вообще произойдет. Что пропало, то пропало, и все тут — таков мой убогий жизненный опыт.

Я проезжаю мимо дома художника, который стал выращивать морковь. Сейчас дождь барабанит по пластиковой крыше длинной морковной теплицы, а сама морковь остается сухой. Если у него была бы причина снова взяться за палитру, то как раз в такую погоду. У меня дворники без устали снуют по стеклу. Но зарплаты этим дворникам не полагается, так что труд у них, в сущности, рабский.

В поселковом банке (таком маленьком, что он навевает мысли о Леголенде) висит картина того фермера, но она, к сожалению, написана еще до того, как он переключился на выращивание корнеплодов. Эту картину я недавно видел, она не откровенно плоха — и так огромна, что занимает почти всю стену в банке, где работает лишь один сотрудник — директор и кассир одновременно. Два в одном или, скорее, один за двух.

В общем, сейчас в этом фьорде живут два человека, которые занимались искусством, но один забросил кисть, другой потерял большую часть мелодий, звучащих у него внутри. Видимо, это хорошо иллюстрирует то состояние малых населенных пунктов по всей стране, которое называется «культурная реальность».

На мне дождевик, я выхожу из машины у песчаного пляжа, где гулял летом и нашел яшму. А сейчас ветер такой сырой, что я стараюсь не задерживаться здесь, недолго прогуливаюсь по обочине и смотрю на взлохмаченное море.

И тут вдруг ко мне прилетают созвучия, принесенные ветром и волнами. Я спешу в машину, сажусь за руль, хватаю книжку, кладу на руль и принимаюсь записывать. А с дождевика тем временем на сиденье капает влага. Это первая из серьезных, стоящих записей, что я заношу в книжку, хотя она совсем не похожа на все остальное, сделанное мною раньше, — и все равно это как бы определенная, значимая часть меня самого. Чернила из ручки размазываются от воды, часть нот мне приходится переписывать заново, но это не важно, я по-прежнему слышу, что они мне говорят, и ощущаю невыразимую радость. Откуда все эти ноты? Не знаю. Даже Моцарт не знал, когда его попросили ответить на такой вопрос в письме, — у него вскоре опустились руки, и он сменил тему, а ведь он гений, не то что я. Он композитор, а я нет. Интересно, Моцарт когда-нибудь ноты терял? Но такому человеку, как он, наверное, было легче заново извлечь все из памяти, если с ним приключалось подобное; ведь его захлестывали идеи, как волны в этом фьорде — без устали, без конца. А потом в дождливую погоду под вечер пришел незнакомый гость, и все закончилось. Кроме последнего произведения, «Реквиема»: он остался незавершенным.

В тот же день позднее звонит мой начальник из рекламного агентства. Он, по обыкновению, вежлив и обходителен, но я чувствую, что ему кажется, будто моя работа над текстами не очень продуктивна, и он хочет услышать от меня, намерен ли я и дальше работать у него и в ближайшее время явиться в офис, как все. Он намекает, со свойственной ему осторожностью, что «в нашем обществе», как он выражается, на такую должность всегда найдется масса желающих.

Я не называю точных сроков своего приезда, но прошу его, чтобы он явил такую милость прислать мне еще заказов, а я постараюсь их выполнить — в этих обстоятельствах.

— Может, тебе попросту начать рыбу рекламировать? — спрашивает он, пытаясь разрядить атмосферу.

— Рыба в рекламе не нуждается. Она сама себе плавучая реклама, — полушутя отвечаю я.

— В наши дни без рекламы никуда, — вдруг говорит он, словно в оправдание собственного существования — ведь он отдал всю жизнь тому, что убеждал людей покупать разные вещи, которые им не нужны. Да-да, абсолютно не нужны, — пусть я и сам участвую в этой нечестной игре.

А может, всё на свете и есть такая игра.

Похороны владельца магазина состоятся завтра. Сегодня, когда я зашел за продуктами, на оконном стекле была вывешена «официальная информация» об этом. Под словами был изображен узнаваемый символ, который, однако, показался мне здесь неуместным.

Когда-то я видел такой же в одном романе — не помню названия. Вроде бы автор был американец.

Мое объявление сняли. Да это и не важно. Я уверен, что моя книжка ко мне все равно уже не вернется. Может быть, ее нашел кто-нибудь, кто сам увлекается сочинением музыки, и стал использовать то, что в ней записано, и, может быть, мелодии из нее выйдут в свет под совсем другим именем. И здесь ничего не поделаешь. Но эта публикация не принесет тому человеку славы в мире музыки. Не такие произведения я сочиняю — собственно, их даже произведениями-то назвать трудно. Во-первых, это всего лишь наброски, и слово «произведения» для них слишком напыщенное, устанавливает чересчур жесткие рамки для того, что я пытаюсь делать с созвучиями, которые поверяю бумаге.

Мне самому странно, насколько меня интересуют похороны человека, с которым я, по большому счету, незнаком, кто лишь пару раз продал мне, стоя за прилавком, самые что ни на есть обычные товары. Думаю, это, вероятно, потому, что он вдруг взял и умер до того, как я успел толком с ним познакомиться, или, может, дело в том, что умер он именно в Зальцбурге — городе, в котором родился Моцарт.

И снова дождь, а я сижу за столом на кухне, пытаясь выжать из себя рекламный текст, который все обещаю сдать, да никак не сдам. На этот раз мне надо рекламировать одну марку мотоциклов, а если конкретно — «Кавасаки». Но в мотоциклах я не разбираюсь, даже ни разу не садился на это транспортное средство и понятия не имею, о чем писать. «Просто дай волю красноречию», — ответил мой начальник, когда я выразил сомнения по поводу своей способности справиться с таким заказом. Даже представить себе не могу, каково это — мчаться на подобном механизме навстречу этому прославленному (или пресловутому) свежему ветру с ощущением свободы в груди. Это ощущение мне известно смутно, так что вызывать его у себя по заказу не могу.