Через пятнадцать минут телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Рустам. Его имя горит на экране, как сигнал тревоги. Я беру трубку, не здороваюсь. Молчу.

— Даша, что ты ей написала?! — его голос срывается на крик с первых секунд. В нем нет ни вины, ни попыток поговорить. Только злость. — Она в истерике! Ты пригрозила ей судом? Ты совсем рехнулась?

Холодок, который возник внутри после моего ответа Лере, теперь растекается по всему телу, вымораживая последние остатки сомнений.

— Я попросила ее не беспокоить меня. И предупредила о последствиях, если она не поймет, — говорю я ровным, бесцветным голосом. — А то, что она сразу побежала жаловаться тебе, лишь подтверждает мою правоту. Вы — команда. Прекрасно.

— Она просто хотела поговорить! Объяснить! Чтобы не было войны!

— Войну начал не я, Рустам. Вы начали ее, когда легли в ту первую гостиницу. А теперь вы оба хотите, чтобы я вела себя «цивилизованно» и спокойно отдала тебе, как вещь? Извини, не выйдет.

— Я никого не собираюсь делить, как вещь! — кричит он. — Но ты должна понять… ты сама виновата! Ты перестала быть женщиной! Ты — мать, хозяйка, а не жена! Я задыхался!

Старое, как мир, оправдание. Вина перекладывается на меня. Моя вина в том, что я рожала его детей, вела дом, работала. Моя вина в том, что я не оставалась вечной девушкой для свиданий. Гнев, настоящий, чистый, наконец прорывает ледяную оболочку.

— Не смей, — говорю я тихо, но так, что, кажется, стекла задрожат. — Не смей говорить, что я виновата в твоей подлости. Ты сломал клятву. Ты предал нашу семью. Ты врал мне в глаза месяцами. И теперь ты прячешься за юбку своей любовницы, которая пишет мне дерзкие сообщения, а ты звонишь и защищаешь ее? Какой же ты… жалкий.

В трубке повисает гробовое молчание. Он не ожидал такого. Он ждал слез, истерик, попыток вернуть. Но не холодного, точного презрения.

— Ты… ты сама все разрушила, — глухо говорит он. — Если бы не твой скандал в кафе…

— Ага. Виновата кружка, — перебиваю я его. — Прекрати, Рустам. Разговор окончен. Все вопросы — к моему адвокату. И передай своей Лере: следующее ее послание, смс, звонок или букет у двери — и я подаю заявление в полицию о преследовании. У меня есть скриншот. Удачи вам в вашей «настоящей любви».

Я кладу трубку. Руки трясутся, но внутри — странная, почти пугающая пустота. Как будто что-то окончательно умерло. Последняя призрачная надежда на то, что в нем проснется совесть, раскаяние, хоть капля уважения к нашему прошлому. Он умер. Остался только озлобленный, перепуганный мужчина, который винит во всем меня и защищает ту, с кем предал.

В семь утра раздается звонок в домофон. Я вздрагиваю. Неужели она? Или он? Подхожу к панели, сердце колотится.

— Да? — голос звучит хрипло.

— Дарья, это Светлана Петровна. Я внизу. Впусти, пожалуйста.

Свекровь. Лично. В восемь утра. Значит, мое смс не заставило ее просто поговорить с сыном. Оно привело ее сюда. Боже. Я не готова. Совсем не готова ее видеть. Но не впустить — значит, показать слабость, дать ей повод думать, что я прячусь.

— Входите, — нажимаю кнопку, голос бесстрастный.

Минута, и в квартире пахнет ее духами — цветочными, тяжелыми, знакомыми до тошноты. Светлана Петровна стоит в прихожей, не снимая пальто. Ее лицо, обычно добродушное, сейчас строгое и озабоченное.

— Даша, что происходит? Я с Рустамом поговорила. Он говорит, что ты выгнала его, угрожаешь каким-то судом, какая-то девушка… Объясни мне!

Она говорит с позиции силы, с позиции матери, которая пришла разобраться со скандальной невесткой. Внутри все сжимается. Я делаю шаг вперед, не приглашая ее дальше в дом.

— Светлана Петровна, то, что происходит — это развод. Ваш сын на протяжении нескольких месяцев изменял мне с другой женщиной. Я сама это видела. У меня есть доказательства. Теперь он живет с ней. И эта женщина уже позволяет себе писать мне оскорбительные сообщения. Вот что происходит.

— Не может быть! — она качает головой, ее глаза наполняются не верой мне, а ужасом за сына. — Рустам не такой! Он сказал, что ты сама его оттолкнула, что ты стала холодной, все время с детьми… Он ошибся, может, один раз сорвался, из-за работы, стресса…

— Сорвался в гостиницу? На два месяца? — голос мой звучит резко. — Это не срыв. Это образ жизни. И его «одна ошибка» имеет имя, фамилию и мой номер телефона. Поверьте, я не хочу вдаваться в подробности. Это унизительно и для меня, и для вас. Но факт остается: наш брак окончен.