— Алименты. На двоих детей — это треть его официального дохода. Плюс мы можем взыскать дополнительную сумму на их содержание, если этих денег будет недостаточно. Плюс можем требовать раздела всех накоплений за последние два года. И компенсацию морального вреда. Судебная практика по этому пункту непредсказуема, но попытаться стоит.

Она говорила четко, ясно, раскладывая мою жизнь по юридическим статьям. Это было одновременно страшно и обнадеживающе. Страшно — потому что это был холодный, беспощадный расчет. Обнадеживающе — потому что появилась структура, план, а не хаос.

— Что мне делать сейчас? Сейчас, сегодня? — спросила я.

— Во-первых, сохранять все доказательства. Распечатайте эти выписки, сделайте скриншоты. Во-вторых, ведите дневник. В двух экземплярах. Один — ваш эмоциональный, для себя. Второй — фактический. Все контакты с ним: звонки, смс, попытки встретиться. Дата, время, суть. Это может пригодиться. В-третьих, не выносите сор из избы. Не пишите гневных постов в соцсетях, не жалуйтесь общим знакомым. Любая ваша публичная реакция может быть использована против вас как доказательство вашей неустойчивости или намерения опорочить его. Молчите. В-четвертых, решите, где будете жить в ближайшее время. Можете оставаться в квартире — это ваше право. Он может быть выписан и выселен по решению суда. Но готовьтесь к давлению с его стороны.

Она сделала паузу, посмотрела на меня внимательнее.

— Самое главное, Дарья. Вы готовы к тому, что это будет долго, неприятно и дорого? И что он, скорее всего, перестанет быть тем человеком, которого вы знали. В таких ситуациях люди часто показывают свое худшее лицо.

Я кивнула, сжав руки на коленях. Я уже увидела его худшее лицо. В кафе. В трубке телефона.

— Готова.

— Хорошо. Тогда я подготовлю проект соглашения о разделе имущества и определении порядка общения с детьми. Мы отправим его ему с официальным письмом. Это, как правило, отрезвляет. А пока — живите своей жизнью. Заботьтесь о детях. И старайтесь не принимать решения под влиянием эмоций. Ко мне можно обращаться в любое время с любыми вопросами.

Когда я вышла из бизнес-центра, уже смеркалось. Город зажигал огни, и эта обычная красота почему-то резанула по нервам. У всех жизнь идет своим чередом, а моя взорвалась. Я шла к метро, плотнее закутавшись в пальто. В голове гудело от информации, от новых, пугающих терминов: «взыскание», «определение порядка», «моральный вред».

В кармане телефон снова завибрировал. Смс. Не от него. От его матери, Светланы Петровны.

«Даша, дорогая! Рустамчик сказал, что у вас какая-то ссора. Не переживай, милая, все бывает. Он мужчина, занятой. Вы там не ругайтесь, пожалуйста. Ждем вас в субботу на пироги, как договаривались. Целую».

Текст дышал добротой и полным непониманием масштабов катастрофы. «Сказал, что какая-то ссора». Значит, он уже начал свою версию. Обеляет себя, сводит все к бытовой размолвке. Яростная волна подкатила к горлу. Он не только предал, он теперь еще и врал своей же матери, готовя почву, выставляя меня, наверное, истеричкой, которая из-за ерунды устроила скандал.

Я остановилась, упершись взглядом в экран. Пальцы сами сложили ответ, быстрый и резкий, полный боли и обвинений. Но я вспомнила слова Кати. «Не выносите сор из избы. Любая ваша реакция может быть использована против вас».

Я стерла начатый текст. Вдохнула несколько раз холодного вечернего воздуха. И написала совсем другое, с трудом выжимая из себя каждое слово:

«Светлана Петровна, спасибо за беспокойство. У нас не ссора, а очень серьезная ситуация. Рустам вам, видимо, не все рассказал. Суббота, к сожалению, не получится. Вам лучше обсудить все с сыном подробнее. Всего доброго».

Отправила. Без смайликов, без «целую». Пусть эта вежливая холодность будет для нее первым звоночком. Пусть сама спросит у своего идеального сыночка, в чем дело.

Дома пахло детством, печеньем и спокойствием. Няня, которую я вызвала на пару часов, уже уложила Егорку. Мишка делал уроки на кухне.

— Мам, а папа позвонил?

— Нет, сынок. Но, может, позвонит тебе позже, — сказала я, целуя его в макушку.

— А почему вы поссорились?

Вопрос был задан в лоб, без прелюдий. Дети все чувствуют.

— Взрослые иногда ссорятся, — уклонилась я. — Это не касается тебя и Егора. Мы оба вас очень любим. Всегда.

— Но вы же помиритесь? — он посмотрел на меня своими большими, серьезными глазами, так похожими на глаза Рустама.

— Не знаю, — честно ответила я, садясь рядом. — Но что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. И папа тоже будет тебя любить. Это главное, запомни.

Он кивнул, не до конца понимая, но, кажется, удовлетворившись ответом. Потом обнял меня за шею, крепко, по-детски.

— Ладно. Я тогда доделаю математику.

Я смотрела, как он склонился над тетрадкой, как водит языком по губам от усердия, как раньше делал его отец. И в этот момент поняла, что моя самая страшная битва будет не за квартиру или деньги. Она будет за то, чтобы эта детская любовь и доверие не стали оружием в наших взрослых войнах. Чтобы его отец не превратил их в пешки.