Обрубишь ветки на стволе,

а цепкий корень цел в земле

и, стало быть, опасен.

А если корень цел, тогда

возобновляется вражда

под видом новых веток,

и как себя ни береги,

выходят злейшие враги

из бывших малолеток.

Нет, лучше корни эти

я выжгу все, в конце концов,

иначе будут за отцов

мстить выросшие дети».

Монах сказал ему: «Злодей,

подумай о душе своей,

считай, что жизнь ты прожил.

Напомнив о кровавом псе,

против тебя восстанут все,

кого ты уничтожил.

Дойдет их вопль до Бога,

хоть был, глупец, ты в жизни глух,

и в ад отправится твой дух,

туда тебе дорога».

Строптивых Дракул не щадил,

монаха на кол посадил

он собственной рукою,

но кол воткнул ему не в зад,

а в мозг на необычный лад,

чтоб карою такою

над прочими врагами

торжествовать, чтоб на глазах

у них подольше был монах,

торчавший вверх ногами.

Тот кол был пред монастырем.

«Такою смертью все умрем», —

монахи полагали,

и, право, может быть, не зря.

Со страху из монастыря монахи убегали.

Так убежал брат Яков,

жил в Нейштадте, в монастыре,

при императорском дворе

казненного оплакав.

Я, Михаэль Бехайм, с ним там

беседовал, бывало, сам

о грозном воеводе,

как тешил свой преступный нрав

он, добродетели поправ;

сложил я в этом роде

стихов уже немало,

но не вместят и сотни строк

все, что о нем я слышать мог,

что душу занимало.

Однажды сотни три цыган,

свой кочевой разбили стан

в одном валашском доле;

поджарил Дракул трех из них,

чтоб никому из остальных

не отказали в доле

подобного жаркого,

чтоб средь мужей, детей и жен

никто не хвастал, что лишен

был кушанья такого.

Сказал им Дракул: «Вряд ли впредь

достанется другая снедь

вам, кроме вашей плоти.

Пожрете сами весь ваш род,

когда со мною вы в поход

на турок не пойдете».

Ответили цыгане:

«Мы, господин, идти не прочь,

да только нам дойти невмочь

с тобой до поля брани».

Но был у Дракула свой план:

на лошадей и на цыган

надел коровьи шкуры.

Он их на турок напустил,

которых зрелищем смутил

чудовищной натуры.

Назад рванулись кони

турецкие, заслышав стук

копыт, внушающих испуг,

спасались от погони,

коровьих устрашившись шкур,

что оказались чересчур

для всадников отважных.

Так доскакали до реки,

где не коровы, не быки,