— Я НЕ СЛЫШУ ИХ, — Легион приложил огромную когтистую лапу к груди, туда, где пульсировал черный кристалл Некроманта. — ХОР… ЗАТИХ. В ГОЛОВЕ ТИХО. ЭТО… СТРАШНО. ОТЕЦ.

Я положил руку на его холодный, жесткий хитин.

— Тишина — это не всегда плохо, Генерал. Иногда тишина — это отдых. Связь восстановится, когда мы их разбудим. Обещаю.

— А ЕСЛИ… МЫ НЕ ДОЕДЕМ?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинцовая плита. Легион, существо, созданное для убийства, боялся. Но не смерти. Он боялся одиночества. Боялся остаться единственным голосом в пустоте.

— Мы доедем, — жестко сказал я, глядя в его горящие красные глаза. — Потому что у нас нет права сдохнуть здесь, в крысиной норе. Мы должны увидеть небо.

Из темноты, цокая каблуками по бетону, вышла Алиса.

Она выглядела чужеродным элементом в этом царстве ржавчины и биомассы. Стерильная, идеальная, с планшетом в руках.

— Трогательная сцена, — заметила она без тени иронии. — Но график не ждет. Погрузка завершена на 85%. Доктор Кляйн сообщает о проблемах с гидравликой в замыкающей машине. Он нервничает.

— Кляйн всегда нервничает, — отмахнулся я. — Он гражданский хирург, а не военный логист. Пусть выпьет успокоительного.

— У него пульс сто сорок, Виктор. И повышенное потоотделение. Сканеры фиксируют выброс адреналина, не характерный для простой паники.

Я нахмурился. Ожог на правой руке дернуло фантомной болью. Интуиция, выработанная годами жизни на грани, тихо заскреблась в затылке.

— Где он?

— В медотсеке. Говорит, готовит спец-груз. Вашего друга.

— Бориса?

— Да. Джаггернаут всё еще под наркозом после операции. Кляйн должен был подготовить его к транспортировке.

Я посмотрел на часы.

46 часов 30 минут до удара. Время утекало, как кровь из перерезанной артерии.

Что-то было не так. Пазл не складывался. Почему Кляйн, трусливый бюрократ от медицины, возится с самым опасным пациентом в одиночку?

— Легион, — тихо сказал я. — Будь готов.

— К ЧЕМУ, ОТЕЦ?

— К тому, что тишина скоро закончится.

Я достал портсигар, вытряхнул последнюю сигарету. Закурил, нарушая все правила пожарной безопасности. Дым заполнил легкие, немного прочищая мозги.

Я оглядел подвал.

Эти стены видели мое становление. Здесь я создал Легиона. Здесь я сшил Бориса. Здесь мы планировали захват города.

Теперь это просто бетонная коробка, которая через двое суток превратится в стекло.

Странное чувство. Не жалость. Скорее… обида. Как будто у тебя отбирают дом, который ты только что выплатил.

— Алиса, — я выпустил струю дыма в потолок. — Если мы выберемся… Империя оставит нас в покое?

Куратор поправила очки. В её линзах отражались красные аварийные огни.

— Империя никогда никого не оставляет в покое, Виктор. Вы стали переменной в уравнении. А переменные либо интегрируют, либо сокращают. Пока вы полезны — вы живы.

— Утешила.

Где-то наверху, в вентиляционной шахте, завыл ветер. Или это был вой сирен? Город снаружи умирал. Гниль пожирала кварталы, люди сходили с ума, а мы, как Ной, паковали тварей по паре в железный ковчег.

Только мой ковчег был построен не из дерева, а из грехов.

— Ладно, — я бросил окурок и растер его подошвой. — Хватит лирики. Алиса, проверь Кляйна лично. Мне не нравится его пульс. Легион, занимай позицию в головной машине. Ты — наш таран. Если ворота заклинит, ты их вынесешь.

— БУДЕТ СДЕЛАНО.

Монстр развернулся и зашагал к выезду, земля подрагивала под его весом.

Я остался один посреди ангара.

Ожог на руке пульсировал всё сильнее.

Предчувствие беды стало почти физическим. Оно давило на плечи, мешало дышать.

«Паранойя», — сказал я себе. — «Просто усталость и паранойя».

Но я знал, что параноики в нашем мире живут дольше оптимистов.

Я проверил пистолет. Патрон в патроннике. Тесак на поясе.

— Ну что ж, — прошептал я в темноту. — Пора на выход.

Шаги эхом отдавались от бетонных стен, и этот звук казался мне чужим, словно за мной шел кто-то невидимый, след в след. Коридоры технического уровня, обычно наполненные жизнью — руганью механиков, свистом пара, гудением кабелей под напряжением, — сейчас напоминали вены трупа, из которого выкачали кровь. Освещение перешло в аварийный режим: тусклые оранжевые лампы мигали с тошнотворной частотой, выхватывая из темноты углы, заваленные мусором и пустыми ящиками.

Башня умирала. Я чувствовал это физически. Небоскреб, который Граф Орлов строил как памятник своему величию, как неприступный донжон, способный пережить ядерную зиму, сдавался без боя. Не врагам, а пустоте. Системы жизнеобеспечения отключались одна за другой, вентиляция затихала, и воздух становился спертым, тяжелым, насыщенным пылью веков, которая, казалось, просачивалась даже сквозь бронированные перекрытия.