Шрифт:
Лео двинулся к лестнице.
Люк был приоткрыт — Кабан не стал закрывать за собой. Лео поднялся по ступеням, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть. Высунул голову наружу.
Палуба была пуста. Вахтенный дремал на носу, привалившись к бухте каната — Лео видел его силуэт на фоне звёздного неба. Луна пряталась за облаками, и тени лежали густые, чёрные.
Кабан стоял у правого борта, спиной к люку. Справлял нужду за борт — журчание едва слышно за плеском волн. Он что-то бормотал себе под нос, и Лео разобрал: «…Виконт сраный… покажу ему… завтра…»
Лео двигался как тень. Как учил когда-то Бринк Кожан: «Не крадись — плыви. Земля тебя держит, не ты её». Босые ноги на мокрых досках, перенос веса с пятки на носок, ни звука, ни шороха. В книгах что читала Беатриче в такие моменты герои обожали монологи — чтобы жертва поняла за что и что именно с ними будет. Но это не книга.
Он возникает за спиной у Кабана, одним движением зажимает ему рот и тут же — вонзает нож в спину, туда, где расположена правая почка. Кабана выгибает, вытягивает в спазме. Лео знал, что сейчас можно уже отнять руку от рта — он все равно уже не крикнет.
Толчок.
Всплеск.
Негромкий, почти неслышный за шумом волн. Лео отступил от фальшборта, скользнул обратно к люку. Вахтенный на носу даже не шевельнулся — спал крепко, пьяная скотина.
Через минуту Лео уже лежал в своём гамаке, глядя в темноту. На душе было хорошо. Никаких вопросов. Он закрыл глаза и уснул крепким сном без сновидений.
Утро началось с крика.
— Построение! Все наверх! Живо, ублюдки!
Голос Шпанглера резал уши, как ржавый нож. Рекруты выбирались из гамаков, сонные, помятые, спотыкаясь друг о друга. Лео поднялся вместе со всеми — лицо спокойное, движения неторопливые.
На палубе было холодно. Ветер нёс солёные брызги, небо хмурилось серыми тучами. «Марта» шла под всеми парусами, и берег давно исчез за горизонтом.
Рекрутов выстроили вдоль левого борта. Шпанглер шёл вдоль строя, пересчитывая головы, и лицо его было мрачнее тучи.
— … тридцать девять, сорок, сорок один… — он остановился, нахмурился. Пересчитал снова. — Сорок один. Где сорок второй?
Молчание.
— Я спрашиваю — где сорок второй?! Штоссер! Бруно Штоссер! Где этот боров?!
Люди переглядывались, пожимали плечами. Никто не знал. Никто не видел.
На корме появился лейтенант Дитрих — застёгнутый на все пуговицы, с лицом, вырезанным из камня. За ним шёл капитан корабля, седой и обветренный.
— Что случилось? — спросил Дитрих.
— Не хватает одного, герр лейтенант. Штоссер. Здоровый такой, из деревни…
— Я помню, кто такой Штоссер. — Дитрих оглядел строй. — Когда его видели в последний раз?
Молчание.
— Вечером, — подал голос кто-то. — На ужине был. Потом… не знаю. Спали все.
— Вахтенный! — рявкнул капитан. — Матрос Греве!
Вахтенный — тот самый, что дремал ночью на носу — выступил вперёд. Лицо бледное, глаза бегают.
— Я… господин капитан… я не…
— Кто-нибудь поднимался на палубу ночью?
— Н-нет, господин капитан. То есть… я не видел. Я… — он сглотнул. — Я, может, задремал на минуту…
— На минуту, — процедил капитан. Повернулся к Дитриху. — Человек за бортом, герр лейтенант. Другого объяснения нет.
Дитрих кивнул. Прошёлся вдоль строя, глядя в лица. Остановился напротив Лео.
— Дейн Конте.
— Герр лейтенант.
— Вы не можете пролить свет на внезапное исчезновение рекрута Штоссера?
— Никак нет, герр лейтенант.
Пауза. Дитрих смотрел на него — долго, пристально. Лео смотрел в ответ.
— Кто-нибудь что-нибудь видел? — спросил Дитрих, не отводя взгляда от Лео. — Слышал?
Молчание.
Мартен стоял через двух человек от Лео. Лицо непроницаемое. Руки сложены за спиной.
Никко — бледный, трясущийся — смотрел в палубу.
— Хорошо, — сказал Дитрих наконец. — Вахтенный Греве — десять плетей за сон на посту. Остальным — урок. На палубу без приказа не подниматься. Ночью — тем более. Море, — он обвёл взглядом рекрутов, — не прощает глупости. Разойтись!
Исполняя команду, Лео заметил несколько взглядов. На него смотрели, когда думали, что он не видит, а когда встречались с ним взглядом — поспешно отводили глаза.
Глава 7
Кессельхафен встретил их дождём. Мелким, холодным, въедливым — он сёк лицо, забирался под одежду, превращал всё вокруг в серую мокрую кашу. «Чёрная Марта» втянулась в гавань на рассвете, когда небо едва посветлело, и Лео, стоя у борта вместе с другими, смотрел на берег.