— Засунь её себе знаешь куда, — буркнул кто-то из темноты.

— Невежливо, — Лудо ничуть не обиделся. — Но я запомню.

Капрал Шпанглер прошёлся вдоль рядов, пересчитывая головы.

— Сорок два рыла. Все на месте. — Он остановился посреди прохода. — Слушать сюда, ублюдки. Правила простые. Жрать — по колоколу, вышли на палубу, получили порцию, спустились вниз. Срать — на носу, в гальюн, по ветру. Кто обделается в трюме — будет вылизывать языком. Воду не пить, будете потом животом маяться и дристать дальше, чем видите. Брагу и эль выдаем два раза в день во время кормежки. Кто полезет к бочкам без спросу — получит плетью. Кто полезет на палубу без приказа — получит плетью. Кто будет драться — получит плетью. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда устраивайтесь. В лагерь приплывем через три дня, если попутный ветер будет, а то и через неделю. Ах, да! Вы теперь, собачий потрох — солдаты Его Величества! А это значит, что и закон для вас теперь один — воинский устав. И по нему за бунт или неподчинение только одно наказание — повесить за шею пока не помрете. Ясно?! То-то же…

Он ушёл, а трюм загудел, как улей. Люди обживались: искали место для вещей, ругались из-за гамаков, перешёптывались. Где-то в углу кого-то уже стошнило — корабль ещё не отошёл от пирса, а морская болезнь уже начала собирать свою дань.

Лео лежал в гамаке, глядя в низкий потолок. Балки, фонарь, качающиеся тени. И запах… он уже почти его не чувствовал, видимо привык.

Корабль качнулся сильнее — видимо, отдали швартовы. Где-то наверху заорал боцман, затопали босые ноги матросов, заскрипели канаты. «Чёрная Марта» отходила от пирса.

Морской быт наладился сразу же, было видно, что офицерам и ветеранам не впервой. В свое время Бринк Кожан как-то сказал, что главное в армии это чтобы солдат бездельем не маялся, потому что такой солдат больше для своих опасен становится чем для врага. И в армии Арнульфа этому правилу следовали неукоснительно.

По колоколу выгоняли на палубу. Солнце било в глаза после трюмной темноты, ветер хлестал по лицу, и «Чёрная Марта» переваливалась с волны на волну, как пьяная баба. Половина рекрутов сразу позеленела, кто-то не успел добежать до борта и облевал палубу — за что тут же получил шваброй по хребту и приказ драить до блеска.

Кормили из общего котла. Похлёбка — мутная жижа с разваренной крупой и волокнами солонины, жир плавал сверху радужной плёнкой. К ней — сухарь, твёрдый как камень, который приходилось размачивать в той же похлёбке, если хотел сохранить зубы. И кружка браги — тёплой, кисловатой, но хотя бы не воняющей тухлятиной.

— Жрите что дают, — Мартен сунул свой сухарь под мышку, разламывая: — пока дают.

Никко давился, но ел. Лудо как-то умудрился выменять у соседа вторую порцию сухарей — за что, осталось неизвестным. Кабан жрал, чавкая, как свинья у корыта, и поглядывал по сторонам маленькими злобными глазками.

После еды — работа. Шпанглер гонял их без жалости: качать насос, вычёрпывать воду из трюма, скоблить палубу, таскать бочки, сматывать канаты. Работа была тупая, тяжёлая, монотонная — и в этом был смысл. Уставшие люди не бузят. Уставшие люди падают в гамаки и спят.

Лео работал молча, ровно. Не быстрее других, не медленнее. Не высовывался, не отлынивал. Шпанглер скользнул по нему взглядом пару раз, но ничего не сказал — и это было хорошо. Незаметность — лучшая защита. Пока.

К вечеру качка усилилась. «Марта» скрипела всеми своими старыми костями, волны били в борт, как кулаки в дверь. В трюме стало совсем худо — воняло блевотиной, стонами и отчаянием. Фонари раскачивались, тени плясали по стенам, и кто-то в углу молился так громко, что Шпанглер рявкнул на него заткнуться.

Лео лежал в гамаке, глядя в потолок. Качка его не брала — он бывал на кораблях раньше, пусть и недолго. Но сон не шёл. Слишком много звуков: храп, стоны, скрип дерева, плеск воды за бортом. И мысли — те, от которых не сбежишь.

Тави. Алисия. Нокс. Себастьян. Всё, что он оставил. Беатриче, которая так и осталась в Стеклянных Пустошах. Правильно ли он сделал, что убил нечто, что заняло ее место? А что если оно не умерло? Потом он вспоминал что именно поэтому затолкнул нечто в саркофаг и задвинул в нишу, даже если оно не умерло — то все равно умрет. Выдвинуть саркофаг из ниши, находясь внутри никак невозможно…

Еще он думал о Тави, о том, что девушка-ашкенка все-таки нашла свою смерть, как и хотела. О том, что люди в красно-черных рясах забрали у него магистра Шварц, которая никому плохого не сделала, забрали и Тави. И… если так подумать что вся эта история с Северином из-за них произошла, так что и Альвизе с Беатриче из-за проклятых черно-красных погибли. Если он наберется сил, то покончит с ними.

Еще он думал о Ноксе. Он знал что кот без него не пропадет, Себастьян обожал его, да и крыс тот душил исправно, внося свой вклад в процветание «Королевской Жабы», но без него на душе было скверно.