— Ага, а по ночам еще и темно!

Мы улыбнулись друг другу. Кажется, ее не задело мое тотальное невежество в вопросах, которые касались местонахождения западно-сибирских городов.

— И ты все еще живешь там? Или… — ну что за тормоз! Что значит “все еще”? Почему обязательно с Сургутом что-то не так должно быть?

— Нет, я переехала в Питер, когда поступила в универ, — ответила Даша. — Сургут, честно говоря, не самое интересное на свете место, так что не стесняйся того, что тебе в школе о нем не рассказали. Хотя уровень жизни там неплохой — за счет нефтянки и газа, конечно. Если соберешься туда на экскурсию — дай знать, проведу краткий этнолингвистический ликбез, чтобы тебя там приняли за своего.

Я только сейчас обратил внимание, что у Даши был легкий акцент — непривычно для московского уха тянула гласные, особенно “о” и “у”, и как-будто немного — я до сих пор не могу нормально объяснить, как — спотыкалась на некоторых согласных. Наследие Сибири.

— А расскажи про учебу в Петербурге! И как ты стала этно… эээ… логом?

— Правильнее говорить “этнографом”, по-крайней мере про меня. Или еще можно этнолингвистом. Когда училась в десятом классе, приехала в Петербург на экскурсию в Этнографический музей. Так все и началось. Поняла, что мне интересно исследовать связь между языковыми особенностями тех или иных народностей и развитием их культуры и быта. Например, раз уж мы сейчас в Карелии, местные народы — карелы и вепссы, владеют своим языком, карельским и вепсским соответственно, и, хотя все это — языки финно-угорской группы, для некоторых одинаковых вещей — возьмем вот ягоды, типа морошки или брусники — у них совершенно разные имена, и это влияет на то, как именно они эти ягоды собирают и употребляют в пищу. Простой пример: одни делают из них варенье, а другие — нет, и это связано с этимологией самого слова. Не круто ли?

— Дай вещи имя, и она возникнет, — проговорил я себе под нос, одновременно существуя здесь, рядом с Дашей, увлеченно рассказывавшей про народные языки финно-угоров, и очень далеко, в пространстве, пускать в которое кого-то, кроме себя, мне было неловко, непривычно, но…

— Что? — переспросила Даша.

— Я просто подумал о… “дай вещи имя, и она возникнет” — это цитата из одного научно-фантастического романа, где на одной планете жили люди, которые верили, что имя определяет то, как мы воспринимаем ту или иную вещь или явление… — сказал я и отчего-то почувствовал себя глупым.

— “Умирающий свет” Джорджа Мартина? — с широкой улыбкой на губах посмотрела на меня Даша.

Не может быть, неужели она…

— Да! — я почти потерял дар речи. — Ты читала?! — конечно читала, идиот, она узнала роман по одному обрывку цитаты.

— Ну конечно, я люблю раннего Мартина.

Когда, наконец, ко мне вернулась способность говорить, я продолжил методично заваливать Дашу вопросами и, не отрывая от нее взгляда, погружался в невероятно уютную атмосферу, которую создавал ее теплый, довольно низкий, и при этом твердый, голос и методичная интонация.

И я вдруг осознал, что не хочется мне ничего больше, чем вот так сидеть и слушать Дашу, сначала украдкой, а потом уже смелее заглядывая в ее темно-зеленые глаза. И мне без разницы, где это будет происходить: где-то посреди Карелии в салоне “боевого” Патрола, в кофейне с приглушенным светом и стенами из красного кирпича, или в чьей-то спальне. И еще…

— Ребят, через полтора часа уже на месте будем.

Голос Олега вырвал меня из томительных мечтаний на тему счастья и позволил прежним размышлениям о реальности и моем будущем вернуться в мой мир и лавиной смыть все пронзительные и приятные эмоции, которые вдруг откуда-то во мне взялись.

Вернись, Антон. Твой мир рушится на части, а ты заслушался первую же девушку, которая правильно выговаривает слово “этнолингвистический”, слегка протягивая звук “о” и смягчая “ч”, которое почти смешивается с таким же мягким, податливым “с”.

Твоя жизнь — самый страшный кошмар и хаос. Вашим путям не сойтись ни в этой, ни в следующей жизни — ибо хаоса тебе хватит на обе.

Но ведь сошлись — упрямо не соглашалась оптимистичная часть меня.

Чертов придурок. Твоя выживаемость с такой впечатляющей способностью отвлекаться на юных созданий с красивым голосом и трудновыговариваемым оконченным факультетом будет под большим вопросом.

А ведь была еще Франция и буква “Н” в блокноте…

Приехали уже затемно.

Кто-то из местных нас даже встречал — нас ждали. Поинтересовались, почему только одна машина. Разговаривала Даша. Хотел бы я хоть что-то рассказать про место, в котором мы оказались, но меня в тот момент интересовали совсем другие вещи. Мы что-то ели, где-то гуляли, с кем-то разговаривали. Как только появилась возможность удалиться в спальню на боковую — я ей воспользовался.

Утром нас никто не будил — все выспались, и я почувствовал себя гораздо лучше, чем накануне, воспоминания о котором сейчас были подернуты легкой дымкой недоверия и неуверенности. Мне же все не приснилось? И это быстрое решение не ехать в Мурманск, и эта затянутая дорога, и эти разговоры с Дашей?…

Мы увиделись на завтраке, перекинулись только парой слов — Даша в основном общалась с местными — и потом, когда снова загружались в машину. Выехали в обед.

Даша сначала смотрела в окно, потом обсуждала маршрут с Олегом.

— А ты чего там молчишь? — она обернулась ко мне.

Я тут же улыбнулся — меланхолию как рукой сняло.

— Да… Просто наслаждаюсь тишиной и дорогой.

Даша кивнула.

— Я тебя поддерживаю. После Москвы вообще нужно приезжать в такие места и соблюдать обет молчания хотя бы дня три-четыре, чтобы голова начала нормально работать. Замечал, наверное, что наш мозг, когда очень много информации и всякой дурацкой работы, переходит в реактивную стадию — реактивную не в смысле быструю, а в смысле — реакции на входящие раздражители?