Эрик принёс всё необходимое. Я макнул перо в чернильницу.

— Что… что ты делаешь? — глухо спросила Урсула.

— Я не могу отправить армию, — сказал я, не глядя на неё, мой взгляд был прикован к чистому листу пергамента. — Не сейчас. Это будет бессмысленная бойня. Но я не собираюсь сидеть сложа руки.

Я начал писать. Быстро, размашисто, буквы плясали под моим пером. Я писал не герцогу или генералам. Я писал Лире.

— Если мы ворвёмся в степи вслепую, мы просто утонем в них, как в болоте. Нас разобьют по частям, вымотают, возьмут в кольцо. Нам нужна информация, Урсула, точная и свежая. Нам нужно знать, где их основные силы, где их лагеря, где их обозы. Нам нужно знать, где прячутся выжившие кланы, чтобы не искать их по всей степи, а идти к конкретной цели. Нам нужны глаза и уши.

Я поднял на неё взгляд.

— И у меня есть лучшие глаза и уши во всём герцогстве.

Она молчала, но я видел, как ярость в её глазах медленно уступает место напряжённому, недоверчивому ожиданию. Она начала понимать.

— Лиса? — прорычала она. — Ты хочешь послать туда этих… хвостатых интриганов?

— Я хочу послать туда лучших разведчиков, каких только можно найти. Кицуне родились в степях, как и вы. Они знают их, как свои пять пальцев. Они могут просочиться сквозь любую армию, оставаясь невидимыми. Они не вступят в бой, их задача другая.

Я снова склонился над письмом.

«Лира, — писал я. — Срочно. Нужны твои лучшие. Все, кого сможешь собрать. Полная автономность, лучшее снаряжение. Задача — глубокая разведка в Красных Степях. Мне нужно всё. Маршруты передвижения армии тёмных эльфов, численность, расположение лагерей, система охраны, пути снабжения. Вторая задача, не менее важная — найти и установить контакт с выжившими орочьими кланами. Особенно с кланом Белого Волка на юге. Дать им надежду, передать, что помощь придёт. Вы их единственная ниточка к спасению. И наша единственная ниточка к победе. Действуй немедленно. Время — кровь. Кровь наших союзников».

Я не писал о геноциде. Она сама всё поймёт. Поставил свою подпись и печать, свернул свиток. Урсула молчала. Я видел, какая буря происходит у неё внутри. Это было не то, чего она требовала, только отсрочка. Полумера. Но это было лучше, чем ничего.

— Это… — она с трудом подбирала слова. — Это может сработать. Но если ты просто тянешь время, Михаил… Если это очередная человеческая хитрость, чтобы успокоить «глупую орчиху»…

— Я дал тебе слово, — перебил её — А я своё слово держу. Всегда. Моя армия не готова к походу, но она будет готова. И когда придёт время, мы пойдём в степи. И мы устроим им такой ад, по сравнению с которым Битва в Глотке Грифона покажется детской игрой в песочнице. А до тех пор, — я встал и подошёл к ней вплотную, — ты мне нужна здесь. Мне нужна твоя ярость. Мне нужна твоя сила. Чтобы вбить в головы этих сопливых аристократов и новобранцев, что такое настоящая война. Чтобы, когда мы пойдём в степи, за моей спиной была не толпа, а стальная машина смерти.

Я смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. Это был мой ход в этой партии. Я не просто просил её о помощи, делал ответственной за будущую победу. Я превращал её слепую ярость в инструмент.

Она смотрела на меня несколько долгих, бесконечных секунд. Я видел, как в её глазах угасает огонь безумия, сменяясь холодным, расчётливым пламенем.

— Хорошо, — наконец, глухо сказала она. — Я сделаю из них воинов. Я выжгу из них всю спесь и страх. Превращу их в оружие для твоей войны. Но когда придёт время, это оружие должно будет выстрелить. Иначе я сама направлю его на тебя.

Я протянул свиток Эрику, боец выбежал из шатра. Я остался наедине с Урсулой. Напряжение спало, но воздух всё ещё был наэлектризован. Мы стояли в тишине, двое союзников, только что прошедшие по краю пропасти.

Зима пришла не с парадным грохотом снежных бурь, а подкралась на цыпочках, как вор. Сначала она лишь припудрила инеем вершины самых высоких пиков, превратив их в сахарные головы безразличных к нашей суете великанов. Затем спустилась ниже, окутав предгорья холодным, промозглым туманом, который по утрам нехотя отползал в ущелья, обнажая промёрзшую, окоченевшую землю. Воздух стал тонким, колким, он обжигал лёгкие и заставлял глаза слезиться. И в этом кристально чистом, морозном воздухе моё творение выглядело особенно чудовищно.

Я стоял на крыше центрального командного бункера, единственного высокого сооружения во всём комплексе, которое я позволил себе построить, и то лишь потому, что оно было вгрызено в склон горы и с воздуха казалось просто естественным каменным выступом. Отсюда, со своей «капитанской рубки», я видел всё. И то, что я видел, не имело ничего общего с гордыми замками или неприступными цитаделями из рыцарских баллад.

Форт-Штольценбург не был красив. Красота, это привилегия мирного времени, роскошь, которую мы не могли себе позволить. Это было функциональное, концентрированное уродство топора, капкана или гильотины. Вместо изящных башен и высоких стен — приземистые, оплывшие бетонные коробки ДОТов, вросшие в землю, как гигантские серые бородавки. Вместо величественных ворот — узкая, ощетинившаяся стальными «ежами» щель в завале, которая простреливалась как минимум из шести пулемётных гнёзд. Вместо живописных внутренних дворов, сеть узких, крытых траншей и бетонных ходов сообщения, превращавших всю территорию в гигантский, запутанный лабиринт, где каждый поворот был рассчитан так, чтобы создать огневой мешок для любого, кто рискнёт сунуться внутрь.

Не было ни одного лишнего элемента, ни одной детали, которая не несла бы в себе смертоносную функцию.Огромная, бездушная машина для убийства, спроектированная с одной-единственной целью: максимально эффективно перемалывать живую силу противника, превращая её в фарш, при минимальных потерях для гарнизона. Солдаты, со свойственным им чёрным юмором, уже придумали ему свои названия: «Адские врата», «Бетонная могила», «Зубы Михаила». Последнее мне нравилось больше всего.

Я смотрел на своё детище, и не чувствовал ни радости триумфатора, ни гордости создателя. Только холодное, выжигающее изнутри удовлетворение. Да, ради этой операции пришлось отрезать много живого. Пришлось вбить в эту землю столько пота, крови и отчаяния, что хватило бы на десяток проигранных войн. Пришлось сломать через колено вековые устои, растоптать чужую честь и превратить свободных людей в рабов одной общей, навязанной мною цели. Но теперь у нас появился шанс. Не на победу, нет, до неё было ещё как до Луны. Но на то, чтобы не сдохнуть в ближайшие месяцы.