Воздух в шатре загустел, стал тяжёлым, как земля с могилы. Каждое слово Урсулы, произнесённое её низким, вибрирующим от ярости голосом, вбивалось в мозг, как ржавый гвоздь. Она стояла передо мной, и в её жёлтых глазах полыхал пожар, куда более страшный, чем те, что уничтожали её народ в степях. Это был огонь раскола. Огонь, который мог сжечь дотла наш хрупкий союз, с таким трудом сколоченный из недоверия, крови и общей ненависти к врагу.

Я смотрел на неё, на моего самого надёжного боевого товарища, и видел не союзника, а прокурора. Судью. Палача. И приговор уже был вынесен. Я должен и точка.

Мой мозг, привыкший к холодной логике чертежей и баллистических таблиц, лихорадочно, почти панически, пытался просчитать варианты. Но все они вели в тупик. Пойти с ней означало бросить всё. Оголить перевал, который мы с таким трудом превращали в неприступную крепость. Поставить под угрозу всё герцогство, которое и так дышало на ладан. Повести не до конца сформированную, не до конца обученную армию в марш-бросок через неизвестную территорию, в самое пекло, без налаженной логистики, без разведданных, без чёткого понимания сил противника. Это было чистое, беспримесное самоубийство. Это был приговор нам всем.

Отказать ей было не лучше. Это означало плюнуть ей в лицо. Растоптать её честь, её скорбь, её долг перед народом. Это означало показать, что клятва, данная ей, для меня пустой звук, политическая формальность. Это означало потерять орков. Не просто как союзников, как таран, как ударную силу, как ярость, которую я научился направлять и использовать. Без них моя армия превращалась в калеку, способную только отстреливаться из-за стен. И это был бы другой приговор, отложенный, но не менее смертельный.

— Урсула… — я начал, и мой голос прозвучал неуверенно, жалко. Я пытался подобрать слова, но все они казались фальшивыми, неуместными перед лицом её горя. — Я понимаю твою боль. Я скорблю вместе с тобой. Но…

— Не смей говорить о моей боли! — рыкнула она, и её рука сжалась на рукояти топора так, что побелели костяшки. — Ты ничего не понимаешь! Ты человек! Для тебя клан, кровь, предки, это просто слова из книжек! Для меня это всё, что есть! Они убивают моё прошлое! Они убивают моё будущее! Они убивают меня! А ты стоишь здесь и говоришь о «понимании»?!

— Я говорю о реальности! — я повысил голос, пытаясь перекричать бурю, бушующую в ней и во мне. — Посмотри вокруг! Мы на гигантской стройплощадке! У меня половина армии не умеет держать винтовку, зато научилась махать кайлом! У нас нет запасов для дальнего похода! Мы не знаем, где именно находятся эльфы, какова их численность! Броситься сейчас в степи, это не героизм, это идиотизм! Это послать на смерть и твоих, и моих людей!

— Мои люди и так умирают! — её голос сорвался на крик. — Прямо сейчас, пока ты здесь считаешь свои мешки с мукой и меришь толщину стен! Каждый час твоего промедления, это сотни мёртвых детей! Сотни! Ты слышишь меня?! Или твои уши забиты цементной пылью?!

Грош, сидевший на стуле, тихо застонал, как будто каждый её крик отзывался болью в его ранах. Я сделал шаг к ней, протягивая руку.

— Урсула, послушай меня. Пожалуйста. Я не отказываюсь. Я просто прошу…

— Ты просишь подождать! — выплюнула она. — Подождать, пока вырежут всех! Подождать, пока от моего народа останутся только обугленные кости! Чего ты хочешь ждать, Михаил?! Пока твоя крепость станет достаточно красивой?! Пока твои «благородные» офицеры научатся отличать лево от права?! У нас нет этого времени!

Она отвернулась, её плечи тяжело вздымались. Я видел, что логика, доводы, стратегия, всё это было бесполезно. Она была не полководцем сейчас. Она была дочерью своего народа, и её народ звал на помощь.

И тогда я понял. Я не смогу её убедить. Я должен был дать ей что-то. Не обещание. Не сочувствие, а действие. Немедленное, конкретное действие, которое показало бы, что я не прячусь за стенами своего форта.

Я резко развернулся.

— Эрик!

Мой адъютант, который всё это время стоял у входа в шатёр, бледный и испуганный, вздрогнул.

— Да, командир?

— Почтовую птицу. Самую быструю. И пергамент. Живо!

Он кинулся исполнять приказ. Урсула медленно обернулась, в её глазах появилось недоумение. Она не понимала, что я задумал. Я подошёл к столу, отодвинул чертежи, на которых ещё несколько часов назад рождалась моя неприступная крепость, и сел. Мои руки дрожали, когда я брал перо. Не от страха. От осознания того, что я сейчас делаю. Я разрывал свой единственный, с таким трудом составленный план на части, пытаясь сшить из обрывков два новых.