Она видела, что Хэдли ждала пояснения, но Грейс не желала удовлетворять ее любопытство. Она не могла говорить плохо о людях, которых любила.

– Это несправедливо, – надулась Хэдли. – Ты-то знаешь обо мне все.

– Это потому, что ты любишь болтать.

Хэдли усмехнулась.

– Хорошо, – сдалась Грейс. – Если коротко, Джимми любит играть в азартные игры. Он уже дважды подводил меня, и в последний раз я сказала ему, что если вдруг это повторится, то между нами все кончено. – Она говорила серьезным тоном, и ей пришлось очень постараться, чтобы не выдать, насколько больно далось ей это признание. Она удивилась, как сильно на нее повлияли произнесенные вслух слова – все равно, что оторвать пластырь от раны. Она была потрясена. Хотя все, что она сказала, было самой обычной правдой, для нее это значило избавление от боли и стыда, которые годами копились в ней.

Зеленые глаза Хэдли смягчились от сочувствия, и Грейс стало не по себе. Она не любила проявлений жалости.

Хэдли отвела взгляд, и какое-то время они молчали, пока, наконец, Хэдли не спросила:

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, насколько другой был бы мир, если бы мужчины рожали детей? Или если бы они были подобны пингвинам, которые надеются на то, что их самки вернутся в гнездо, чтобы накормить их, принести домой планктон, рыбу или что там едят пингвины, даже после того, как они перестанут быть самыми горячими пингвинами на пляже?

– На айсберге.

– На айсберге?

– Пингвины живут на айсберге, – уточнила Грейс.

Хэдли нахмурилась, а Грейс пожала плечами.

– Просто уточнила, что они бы жили не на пляже, а на айсберге.

– Вау, Джимми и правда, должно быть, самый хороший парень в мире.

Грейс показала ей язык, Хэдли сбивала ее с толку. Все это была очень по-детски, и Грейс почувствовала внезапную пустоту в груди, ощущение было отчетливо неприятным, знакомым, но очень далеким – смутное воспоминание о времени до того, как ее бабушка заболела.

– Ты в порядке? – забеспокоилась Хэдли.

Грейс кивнула, она моргнула, костяшками пальцев массируя грудную клетку.

– Итак, что сегодня произошло у тебя и у детей? – спросила Хэдли. – Вас долго не было.

Она пожала плечами.

– Не хочешь мне рассказать? Скиппер называет тебя Траут, а это самое почитаемое имя в бейсболе, а моя дочь, которая почти всех ненавидит, слоняется за тобой, как щенок, и ловит каждое слово. Что же произошло?

– Может быть, это мое неотразимое обаяние и индивидуальность.

Хэдли усмехнулась, а Грейс засмеялась, но в этот момент из комнаты стало доноситься тихое всхлипывание. Грейс замерла, а потом кинулась внутрь.

Она подхватила Майлза и принялась покачивать его вверх-вниз, одной рукой пытаясь достать бутылочку из сумки для подгузников. Он начал плакать.

– Перестань так его мотать, – посоветовала Хэдли, и Грейс поняла, что та последовала за ней в комнату.

Грейс поменяла положение сына, чтобы убаюкивать его левой рукой, и продолжила раскачивать его взад-вперед, не переставая рыться в сумке. Майлз закричал еще громче.

– Ради бога, ты его так совсем раззадоришь. Дай мне его.

Грейс выполнила ее просьбу. Хэдли села на матрас и перекинула Майлза через плечо. Она принялась гладить его по спине, воркуя с ним нежным, успокаивающим тоном, и он тут же перестал плакать.

Грейс посмотрела на нее.

– Что?

– Ничего.

– Сделай для него бутылочку, – попросила Хэдли.

Грейс схватила смесь и поспешила в ванную, чтобы замешать ее, а потом помчалась обратно и передала ее Хэдли. Через секунду Майлз уже лежал у нее на коленях, бутылка была у него во рту. Он хватал ее своими жадными маленькими кулачками, яростно посасывая.

– Все в порядке, – успокоила ее Хэдли, видя явное огорчение Грейс. – Ты справишься. Просто нужно время.

Грейс покачала головой.

– Я отвратительная мать.

И Грейс могла поклясться, что Хэдли, сама того не желая, не успев проконтролировать движение, подняла подбородок сначала вверх, а потом вниз, подтверждая то, что Грейс и так знала: она совершенно некомпетентна в самой важной работе на свете.

– Садись, – приказала Хэдли.

Грейс плюхнулась рядом с ней. Майлз продолжал глотать, его глаза закатились в восторге.

– Вот, возьми его, – сказала Хэдли, прижимая ее сына к себе.

Грейс отшатнулась в сторону и покачала головой.

– Он и так выглядит счастливым.

Хэдли снова притянула Майлза к себе, одной рукой поглаживая его ногу, пока он ел.

Через мгновение губы Хэдли искривились в улыбке, и она неожиданно выпалила:

– Знаешь, что бы я делала, если бы была сейчас дома?

Был вечер воскресенья, почти полночь. Грейс понятия не имела, что бы делала Хэдли, но она знала, что бы делала она сама. Она была бы дома с Майлзом, который орал бы во всю глотку, а она пыталась бы утешить его всеми возможными способами, молясь, чтобы он заснул и чтобы она могла заснуть рядом с ним.