Тони думает — как думал уже много раз: мы вообще от одних родителей?

Мэтт подходит к самому краю и — вот же чёрт — без малейшей паузы бросается в дерево ласточкой. Не как сделал бы Тони — ногами вниз, головой вверх, вертикально, цепляясь за ветки и потихоньку работая к стволу. Нет. Мэтт — как с трамплина в бассейне. Он исчезает в массе ветвей и листьев. Видна только фигура в чёрном — Мэтт одевается только в чёрное — кувыркается вниз, вниз, вниз, хватается за ветки, чтобы затормозить и уйти от толстых сучьев. Наконец в шести футах над землёй останавливается, висит. Потом падает кучей и лежит неподвижно.

Тони подбегает.

— Эй, М? Нормально? Скажи что-нибудь!

Господи. Шея сломана?

Коляска...

Но Мэтт медленно поднимается и ощупывает себя сверху донизу. Вытаскивает иголки из густых растрёпанных волос.

— Клёво.

— Больно?

— Больно? Я только что прыгнул с крыши. Конечно больно. Но при чём тут это?

Адреналин ещё не отпустил боль. Мэтт подходит к Рэнди и протягивает руку. Тот уже тянет деньги — но другая рука их выхватывает. Дугласа. Конечно.

Мэтт смотрит на него снизу вверх. Не хмурится, не сверлит взглядом. Просто смотрит в глаза парня, который тяжелее его килограммов на двадцать, и почти всё это — мышцы.

— Что?

— Пари нечестное. Мы не ударили по рукам.

— Отдай деньги, — говорит Мэтт.

— Пошёл вон.

Мэтт не уходит.

Ни малейшего намёка на то, что будет дальше. Мэтт просто бросается на старшего пацана — кулаки молотят, локти врезаются в живот и пах, а когда Дуглас согнулся — и в лицо. Они борются, тянут друг друга, падают на асфальт, сдирая кожу. Но Мэтт раз за разом вырывается, уклоняется от здоровых кулаков и неловких попыток ударить ногой и, выбрав момент, бьёт ещё раз, и ещё, и ещё.

Тони движется вперёд — зачем, он и сам не знает. Мэтт бросает на него взгляд. Тони останавливается. Мэтт снова атакует — яростно.

Вокруг уже толпа. Дуглас — задира и жлоб, полужлоб или целый — но никто не болеет за Мэтта. Тони видит: у зрителей неловко на душе. Дуглас шатается назад и спотыкается о бордюр. Падает на спину, морщится — копчик ударился об асфальт.

— Блин.

Всё. Кончено.

Весь в крови и в слезах, Дуглас лезет в джинсы и достаёт сорок долларов. Без единого движения на лице Мэтт их берёт.

Братья уходят. Вслед доносится:

— Псих чёртов.

Они проходят мимо магазина иномарок, «Бургер Кинга», маникюрного салона, массажного кабинета — именно поэтому братьям запрещено ходить домой этой дорогой, и именно поэтому они всегда ходят здесь. Маленькая симпатичная вьетнамка в дверях смотрит на них хмуро.

Ближе к дому Мэтт, видимо, замечает, что брат на него смотрит.

— Ну?

Тони — голос предательски дрожит:

— Ты что, хотел его убить?

Мэтт — голосом, в котором звучало пожатие плечами:

— Было пари. Я выиграл. Он проиграл. Конец истории.

Теперь, лёжа в армейской кровати и разыгрывая мастерски засыпающего человека, Тони снова и снова прокручивал инцидент с Дугласом.

Который всё сказал о брате. Который обнажил — кто такой Мэтт Райт.

Толкай, рискуй, ещё раз рискуй. Наркоман от риска. На работе. В отношениях.

И в игре.

Ночь за ночью Мэтт проводил в казино или за приватными покерными столами. Иногда выигрывал по-крупному, иногда терял месячный оклад.

Был ли у него мотив предать группу?

За годы в полиции Тони стал хорошо разбираться в людях. И знал: нет ничего более разрушительного, чем смесь жадности, зависимости и отчаяния — она способна превратить хорошего в плохого, в такого плохого, что продашь душу тому, кто убил твоего же партнёра.

У Мануэля Сантоса были самые чёрные глаза, самая гладкая кожа и самые спокойные манеры из всех, кого можно было встретить.

Красавцем его не назвали бы при всём желании, да и ростом он не вышел, — но оба этих обстоятельства его ничуть не беспокоили. Физические изъяны имеют значение только для тех, кто наделён эго.

Сантосу — которого чаще называли по прозвищу Ла-Пьедра, Камень — эго было чуждо.

Эго — само по себе изъян, а изъянов Сантос не терпел ни в ком — в том числе и в себе.

Он шёл по тротуару от муниципального паркинга, где оставил свой внедорожник. На нём были узкие чёрные джинсы и жёлтая рубашка с синей окантовкой, украшенная по груди изображениями морских узлов. Рубашку он купил исключительно ради этих великолепных узлов — хотя на корабле бывал дважды в жизни, а единственными узлами, которые вязал сам, были самодельные петли для казни и аккуратные вязки вокруг запястий и щиколоток.