И он не лукавил.

Она видела ложь за километр — за двадцать лет в индустрии это становилось инстинктом. Он не торговался. Не набивал себе цену. Не играл в недоступность. Эта зелёная тоска была настоящей. Чистой. Почти оскорбительной в своей искренности.

Он действительно не хотел ничего из того, что она ему предлагала.

Это бесило её до мелкой дрожи — и завораживало ещё сильнее.

— Джи-вон-ним, — наконец сказал он. Голос был усталый, ровный, с едва уловимым укором, как у человека, которого снова втянули в разговор, из которого он уже вышел. — У нас, по-моему, было достигнуто соглашение. Только сегодняшний вечер. Работа выполнена. А вы опять… — он сделал короткую паузу, — про «всю жизнь».

Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному терпению.

— Это как… — Ин-хо чуть прищурился, подбирая слова. — Просыпается больной после операции. Спрашивает доктора: «Ну как?» Доктор говорит: «Всё прошло идеально. Просто прекрасно». А потом добавляет: «Но придётся соблюдать диету».

Ин-хо усмехнулся краем губ.

— Больной спрашивает: «А кимчи можно?» Доктор: «Вы что, с ума сошли? Ни в коем случае».

Пауза.

— «Доктор, а в будущем?»

Взглянул на Джи-вон и, уже без всякой улыбки, добавил:

— В каком ещё, нахрен, «будущем»?

Джи-вон не выдержала — рассмеялась. Искренне, неожиданно для себя. Этот анекдот она не слышала. Смех сорвался легко, почти по-девичьи, и на мгновение напряжение в комнате дало трещину.

Но затем она снова стала собой.

Наклонилась вперёд. Локти на столе. Взгляд — острый, хирургически точный, как скальпель перед первым разрезом.

— А всё-таки? — спросила она, и голос её стал жёстче. — Чего тебе не хватает? Чего хочется?

Последние слова она почти выкрикнула:

— Ты же молодой парень! Тебе не должно быть чуждо тщеславие! Желание быть знаменитым, признанным, любимым!

Ин-хо вздохнул. Тяжело. Почти демонстративно.

— Ну хорошо же сидели… — буркнул он, по-детски, без злобы, и начал подниматься с дивана, всем видом показывая: разговор окончен, сцена сыграна, артист устал, занавес.

— Сидеть! — рявкнула Джи-вон.

Её голос, низкий, властный, ударил по комнате так, что даже за перегородкой ассистенты на секунду притихли. В её глазах вспыхнули те самые жёлтые огоньки тигрицы — не ярость, а предупреждение.

— Ин-хо, ты совсем страх потерял? — жёстко бросила она. — Я, по-твоему, кто? Одноклассница?

Он медленно опустился обратно на диван.

Не потому, что испугался.

Именно это её и насторожило.

Его поза осталась прежней — расслабленной, апатичной. Ни вызова. Ни покорности. Ни тревоги. Как будто её гнев был для него всего лишь шумом за окном.

И вновь сделал то, чего она точно не ожидала.

— Джи-вон-ним, — спросил он тихо, спокойно, перехватывая инициативу самым неприличным образом. — А чего хочется вам?

Она моргнула.

— Не вообще. Не в жизни, — продолжил он, не давая ей времени собраться. — А вот конкретно. Сегодня. Сейчас. В этот вечер.

Джи-вон растерялась.

Её мозг — привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперёд, управлять чужими судьбами, складывать людей в проекты — на секунду завис. Пустой экран. Белый шум.

Да кто же ты такой?

Перед ней сидел наглец, у которого не было ничего — ни статуса, ни будущего контракта, ни даже желания его получить. И он задавал вопросы, которые заставляли её, всесильную Ким Джи-вон, потерять дар речи.

ЦВЕТОЧЕК АЛЕНЬКИЙ

А с другой стороны, — продолжала про себя Джи-вон, — ещё несколько часов назад он щеголял в Tom Ford, и стоимость того, что было на нём, не всякий продвинутый айдол мог себе позволить. И нёс он эту роскошь не как выскочка, а с таким врождённым шиком, словно родился в ней.

Опять же, он протеже — точнее, почти родственник, пусть и не по крови — огромного чеболя. Daewon Group. Эти два слова сами по себе были синонимом власти и ресурсов, перед которыми меркли даже её возможности. Чего она могла предложить, из того что он не мог получить иначе?

И она сама, не ожидая от себя подобной реакции, задумалась: а так ли по-настоящему интересно то, что она может предложить? Сцена — это не только слава и обожание. Это в первую очередь каторжный труд: тренировки до седьмого пота, репетиции по двенадцать, а то и шестнадцать часов в сутки, диеты, интриги, жёсткий график выступлений и гастролей, где не до курортов.

А потом её мысли переключились на себя. Она ведь тоже пашет в своём агентстве как последний раб на галерах. Все силы, все мысли — на успех, на победу в чартах, на триумф своих айдолов. Когда в последний раз она делала что-то просто для себя?