Луиза видела, что Габриэле всё больше склоняется к тому, чтобы принять участие в этой безнадежной авантюре. Величие проглотит его, пережует и выплюнет труп — это ясно. Державы приняли решение, никто не станет перекраивать сложно устроенную Версальскую систему из-за какого-то приморского городишки и экзальтированного литератора. С тоскливым ужасом Луиза наблюдала за тем, как огнеглазый Келлер, вечно одетый в какие-то причудливые хламиды, со своей черной бородищей и закрученными усами очень похожий на сказочного Манджиафоко, расписывает поэту восторги волшебного театра под названием «История», и у бедного Пиноккио тоже загораются глаза.

Но был еще Харукити Симои, одержимый иной мечтой, и она пугала Луизу намного меньше.

Колоритностью Симои не уступал Келлеру. Он был самурай, мастер каких-то экзотических восточных драк. Ходил по Венеции в кимоно (сзади собирались мальчишки), иногда устраивал показательные выступления, запросто швыряя наземь здоровенных соперников. А еще он был поэт и переводчик Данте на японский язык, что давало ему преимущество перед чокнутым швейцарцем. Тот не мог спорить с Габриэле о музыке стиха или об истинной Красоте: в чем она — в сложности или в простоте, в искусственности или в естественности. Келлер начинал зевать и уходил, Луиза радовалась.

Во время войны Симои был корреспондентом японской газеты. Побывал на фронте, у авиаторов, и влюбился в Красоту небесных сражений. Поступил в итальянскую армию волонтером, выучился летать и совершил кучу подвигов. Он, конечно, тоже был псих, этот улыбчивый, неизменно вежливый азиат. Габриэле не мог в него не влюбиться.

Впервые услышав, на что Симои подбивает великого поэта, Луиза забеспокоилась. У японца возникла умопомрачительная идея воздушного перелета Рим-Токио. Никто еще не летал на такие расстояния — над пустынными горами, над бескрайними океанскими просторами. Опасная затея! Но по сравнению с самоубийственной химерой Келлера трансконтинентальный полет был всего лишь рискованной прогулкой. А кроме того Луиза представила себе, как они будут в небе вдвоем, только Он и она. Предстояло убедить Габриэле, что путешествие Поэта со спутницей сделает сенсацию еще более грандиозной. Луизу влекла не слава, о нет. Главная мечта жизни состояла в том, чтобы когда-нибудь забрать Его у мира, увезти в уединенное, безопасное место, где они будут только вдвоем. Где Он будет принадлежать одной лишь ей. И уединение в тесной кабине, вдали от всех, на заоблачной высоте, представлялось ей репетицией грядущего счастья. А если им суждено разбиться, так вместе, и тогда их не разлучит даже вечность.

Она взялась за дело обдуманно и осторожно. Расписывала, какие проводы устроит улетающему в небо Барду восхищенный Рим. Как каждая посадка на долгом пути будет превращаться в великолепное действо. В сопровождающих аэропланах, конечно, будут корреспонденты и обязательно кинооператор — потом выйдет фильм с названием «Крылатый Архангел Гавриил» или что-то в этом роде. А какой будет посадка в Японии! Тут подхватывал Симои, расхваливал несказанные красоты своей родины. Взгляд Габриэле затуманивался. Красота притягивала его не меньше, чем Величие.

Роковой бой был проигран 9 сентября. Из-за того, что Луиза, проклятая идиотка, сражалась не с тем, с чем следовало.

Тот день и начался скверно. В Венецию прибыла очередная бывшая пассия Габриэле, русская миллионерша и балерина (такое, оказывается, бывает) Ида Рубинштейн, вся изломанная, ни словечка в простоте — и Он немедленно стал таким же. Невыносимо было слушать их разговор на французском — будто два павлина меряются, у кого пышнее хвост. «Avec l'age, vous ressemblez de plus en plus a un vase en porcelaine de l'epoque Tang, legerement ebreche, mais d'autant plus beau»53, — перламутрово грассировала она. Габриэле отвечал, коснувшись губами ее неестественно тонкого запястья: «Et vous ressemblez de plus en plus a un iris recouvert de pollen dore et donc imperissable»54.

А еще она называла Его длинным свистяще-шипящим русским прозвищем, напоминанием о прежних интимностях. «Что такое Gavriil Blagovestchenski?» — спросила Луиза — с ее профессиональной памятью на звуки воспроизвести эту абракадабру было нетрудно. «Это перевод имени нашего милого друга на русский, ma petite soeur dans l’amour55», — объяснила балерина с бесстыжей улыбкой.

Дива собиралась сниматься в фильме «Корабль» по роману Габриэле. Приехала якобы за авторскими наставлениями. Пожелала угостить венецианский свет (на самом-то деле понятно кого) выступлением. Исполнила перед избранным собранием болеро. Луиза, следуя своей концепции непротивления, согласилась аккомпанировать. Глупая ошибка!

На полуденный концерт она пришла в тщательно обдуманном наряде: серебряное платье, переливающееся под солнечными лучами, минималистическая черно-белая шаль — очень изысканно. Луиза теперь всегда была безупречно одета, знала, как важно для Габриэле, чтобы его подруга привлекала восхищенные взгляды. Но аккомпаниаторша, которую всего лишь слышно, заведомо вторична по сравнению с танцовщицей, на которую все смотрят. Ида выпорхнула в невесомой белой тунике, перебирая длинными обнаженными ногами — и Луизы будто не стало. Нет, хуже — она превратилась в служанку при гранд-даме. Габриэле ни разу на нее даже не взглянул. Когда русская ведьма закончила свои сатанинские пляски и невесомо усеменила прочь, Он сразу вышел следом за ней.

Луиза смирилась с тем, что сегодня в «Красном доме» будет ночевать не она.

Но вышло во сто крат хуже.

Она была у себя дома, одна, мрачно обдумывала, как будет изгонять славянско-еврейскую ведьму, когда зазвонил телефон.

— Срочно приезжайте, — сказал Симои. — Наш план под угрозой. Скорее!

Она бежала через весь Дорсодуро, придерживая рукой юбку, проклинала себя за то, что по привычке надела высокие каблуки. Габриэле любил, чтобы его женщины были намного выше ростом. «Чем крупнее твоя самка, тем больший ты самец», сказал Он однажды в установившейся между ними простой и откровенной манере, которую Луиза так ценила.