Луиза хмыкнула. Господи, ни слова в простоте. И как манерно разговаривает, позёр! «Сии черты», «очи». Интересно было бы послушать, как он спрашивает «где у вас тут уборная?». «О где тот скит уединенный, чтоб сок янтарный мне излить?»

Торчать около афиши больше было незачем. Луиза повлекла свои лучащиеся жизнью черты и полные элана очи в зал. Подкатывал всегдашний предконцертный страх. Наверное нечто подобное испытывает мужчина перед страстным свиданием. В отличие от пресловутой красавицы на пурпурном ложе, которая томно ждет, когда ее (еще одно препошлое стихотворение) «наездник пылкий в юдоль чудесную умчит», любовник перед свиданием боится, не шлепнется ли он в лужу, не споткнется ли его скакун. В слиянии с музыкой мужчиной была Луиза, и она всякий раз очень, очень боялась разочаровать свою возлюбленную.

Для того, чтобы конфуза не произошло, у Луизы имелся особый ритуал. Сначала она смотрела на собравшуюся публику — это доводило нервозность до наивысшего градуса, так что от трепета сжималось сердце.

С минуту, остановившись в дверях, она понаблюдала, как элегантные господа и изящные дамы рассаживаются по креслам и козеткам, болтают между собой, смеются, потягивают из бокалов вино. Мне ни за что не умчать в мою чудесную юдоль этих чужих, случайных, равнодушных людей, по привычке пугала себя Луиза и своего добилась: пальцы, которым предстояло ласкать и мучить фортепиано, ослабели, задрожали. Пора было переходить ко второй фазе подготовки. Для этого требовалось уединение.

Она прошла полутемным коридором, выбирая место поукромней. Ни затененной оконной ниши, ни глухого закутка, которых обычно так много в старинных палаццо, нигде не обнаружила, но увидела слегка приоткрытую дверь. Оглянулась — никого. Бесшумно толкнула створку, проскользнула внутрь и оказалась в крошечном антешамбре. За ним располагалась какая-то комната, через проем лился яркий серебряный свет — было полнолуние, светло почти как днем. Но внутрь Луиза не вошла, ей было довольно маленькой прихожей. Она зажмурилась. Сказала музыке: «Вокруг никого нет, только ты и я. Мы делаем это не для кого-то, а друг для друга. Я люблю тебя, мне не нужны аплодисменты, мне нужно лишь одно: чтобы тебе было хорошо со мной. Скажи: ты меня хочешь?» После паузы музыка всегда тихо отвечала ей страстным сопрано: да, да хочу!

И всё становилось, как надо.

Луиза секунду выждала. И вдруг услышала полный страсти голос — не в воображении, а наяву. Мужской.

— «Чего ты хочешь? Чего ты хочешь от жизни?» — спрашиваю я себя, — произнес голос приглушенно и в то же время звучно. — «Ты хочешь прожить жизнь маленькую или большую? Ползать по земле или летать по небу? Оставить после себя кучку праха или устремленный ввысь обелиск?» Пусть каждый из вас спросит себя о том же, заглянет в свою душу… Нет… Пусть каждый из вас заглянет в ручей своей души и извлечет оттуда золотой песок возвышеннейшего из чувств — любви к родине!

Изумленная, Луиза заглянула в комнату. Кажется, это была гардеробная. Вешалки с платьями, одна стена сплошь в зеркалах, наполненных лунным светом. Перед ними чернела стройная фигура: правая рука картинно откинута, левая упирается в бок.

Д’Аннунцио!

— Нет, не так, — пробормотал он. Изменил позу. Склонил голову как бы в глубокой задумчивости, обхватил выпуклый лоб. Черный рукав, белая перчатка — эффектно.

— «Чего ты хочешь?» — спрашиваю я себя. «Чего ты хочешь от жизни, Габриэле?», — снова зарокотал грудной голос.

Тоже готовится, поняла Луиза. Надо же — и он волнуется. Он, сто раз выступавший в парламенте, на всевозможных ассамблеях, на многолюдных площадях.

Нет, не волнуется, поправила она себя. Холодно и расчетливо, как бывалая кокотка, отрабатывает технику соблазнения. Именно этим он всю жизнь и занимается: соблазняет публику. Своими пряными сочинениями, своими срежиссированными скандалами, своими разрекламированными эскападами, даже своими военными подвигами, на каждый из которых заранее приглашал репортеров. Человек-спектакль. Блестящий фантик без конфеты внутри.

Черт бы его побрал, только сбил с настроения!

А дальше произошло вот что.

Из высокого, настежь распахнутого окна, из серебряного прямоугольника, обрамленного покачивающимися от сквозняка шторами, в комнату влетела юркая тень и стремительными кругами заметалась в воздухе. Это была летучая мышь — из тех, что мириадами носятся в темноте над Гранд-каналом. Луиза всегда боялась этих заполошных тварей, принадлежащих к ночному, изнаночному миру. Поежилась она и сейчас. Но стоявший перед зеркалом оратор отреагировал намного бурнее. Он взвизгнул, отскочил к вешалкам, закрылся руками.

— Вон! Вон отсюда! Ради бога, улетай!

Лепет был жалким, движения испуганными.

Противная живность зигзагами чертила пространство, шелестела перепончатыми крыльями, и великий человек всё больше сжимался.

Луизе уже не было страшно. Ей было смешно. Ай да герой! Неужели все его легендарные доблести — выдумка газетчиков?

Вдруг съеженная фигурка распрямилась. Странный, сдавленный голос сказал:

— Ты — Д’Аннунцио. Ты — Д’Аннунцио. Ты — Д’Аннунцио.

Жестом, полным изящества, одна рука сдернула с другой перчатку. На пальце сверкнул алмазный перстень.