Он потряс головой, пытаясь прогнать эти мысли и в задумчивости прибавил:

— Неприятно вспоминать, но да, Пер, похоже, попал в точку. Если уж на то пошло, в конце концов я, наверное, и есть самый настоящий Жевала.

Профессор, доктор медицины, судебный патологоанатом и прозектор Артур Эльванг слыл грубоватым на язык человеком. Поэтому Конрад Симонсен перед тем как открыть дверь, глубоко вздохнул и приказал себе не терять спокойствия и не раздражаться.

Артур Эльванг упоенно читал какую-то книгу и, казалось, вовсе не собирался оставить свое занятие. Прошла целая вечность, прежде чем он отложил в сторону свое чтиво и вернулся к действительности, критически оглядывая маленькими моргающими глазками Конрада Симонсена сверху донизу, будто снимал с него мерку для костюма.

— А ты вроде как жирком на зиму запасся, Симончик. Жаль, у тебя отпуск сорвался. Ты где отдыхал? В детском санатории?

Он вытянул вперед кривой палец, и Конрад Симонсен, решив, что собеседник желает подчеркнуть свою невоспитанность, ткнув ему пальцем в живот, сделал шаг назад.

— Ладно, давай без обид, лучше помоги мне.

Конрад Симонсен осторожно помог ему подняться на ноги.

— А я и не обижаюсь. Моя дочь постоянно комментирует мои габариты, так что я в этом смысле человек закаленный, только вот Симончиком меня уж столько лет не называли… С тех пор как Каспер Планк ушел на пенсию.

Каспер Планк руководил убойным отделом до Конрада Симонсена.

— Да, времечко не стоит на месте. А ты дочери говорил, что у тебя диабет?

Конрад Симонсен застыл на месте.

— Откуда тебе, черт побери, это… — прервав сам себя, он вновь постарался собой овладеть.

Диагностические способности профессора вошли в легенду, но в данном случае речь, по-видимому, шла о догадке. Догадке, которую он сам же и подтвердил своим непроизвольным восклицанием. Конрад Симонсен не хотел продолжать эту тему.

— Зал освободили?

— Да, эксперты уехали с четверть часа назад, но только не пользуйся задним выходом и не заходи в душевую. Я слышал, у тебя в этом деле полностью развязаны руки. Это правда?

— Наверное.

— В таком случае привлеки Планка, если, конечно, он не впал в маразм. Вы двое наилучшим образом дополняете друг друга. К тому же он способнее тебя.

— Благодарю покорно. Ну что, войдем?

Посреди помещения висели тела обнаженных мужчин, подвешенных за шеи крепкой голубой веревкой. Другим концом веревки были привязаны к солидным крюкам для качелей, прикрученным к потолку на высоте примерно семи метров. Ноги находились примерно в полуметре над полом, а расстояние между повешенными составляло почти два метра, так что четверо крайних образовали как бы квадрат, стороны которого были параллельны стенам залам. Все повешенные были лишены кистей рук, а предплечья от локтя до запястья остались нетронутыми. Лица были обезображены так, что ничего человеческого в них вообще не осталось. Страшно изуродованы были и половые органы. Смерть и раны придали мертвецам какое-то особое общее выражение, будто при жизни они друг от друга ничем не отличались. Конраду Симонсену этот феномен был известен, и он знал, что если внимательно посмотреть на них какое-то время, индивидуальные черты все равно обнаружатся.

— Бензопила?

Артур Эльванг кивнул. В этом заключалось одно из его преимуществ. Он не боялся оценивать ситуацию на основе первых впечатлений — в отличие от большинства других знакомых Конраду Симонсену патологоанатомов.

— Еще при жизни?

— Нет.

И на том спасибо.

Странно: хотя зрелище было ужасным, вид изуродованных трупов не вызывал у Симонсена ни тошноты, ни отвращения. Может потому, что помещение проветрили, может потому, что у него было достаточно времени, чтобы подготовиться, а может, просто чувства притупились. Ведь он всякого успел насмотреться. Он медленными шагами продолжил обход висевших в спортзале тел.

При таких ранах все должно быть залито кровью, но ее было совсем немного: лишь запекшееся пятно диаметром с теннисный мячик под каждым из убитых. Кровавые следы оставались на шеях, туловище, ногах и в волосах. Других следов крови не было, хотя он явственно различал ее запах, который, правда, смешивался с более сильным запахом испражнений и жидкости из подкожно-жирового слоя. Благодаря невысокой температуре и трем открытым окнам вонь в зале было возможно терпеть. Желтовато-бледные раздувшиеся тела жертв навели его на мысль о свиных тушах на транспортных крюках скотобойни, и это неудачное сравнение он, к собственному раздражению, никак не мог выбросить из головы.

Конрад Симонсен сконцентрировал внимание на лицах жертв, продолжая свою неспешную прогулку между трупами и тщательно осматривая каждый. Каждого повешенного резали по-разному; у троих лица полностью отсутствовали, поскольку полотно пилы шло параллельно туловищу от макушки до челюсти, так что мозг, скулы и гортань оказались обнажены; у остальных лица были разрезаны крест-накрест, поскольку цепь была направлена под прямым углом. У двоих сохранились язык и часть зубов, а у одного остался неповрежденным один глаз.